Гант вдруг проснулся и обнаружил, что смотрит прямо на Элизу, которая сидела в кресле рядом с кроватью.

— Ты спал, — тихо сказала она с грустной улыбкой, глядя на него своим обычным прямым взглядом.

— Да, — сказал он, хрипло вздохнув, — а сколько сейчас времени?

Было без нескольких минут три часа утра. Она посмотрела на часы и сказала ему время, он спросил, где Хелен.

— Ну, — сказала Элиза быстро, — она тут рядом, в тле, я думаю, она тоже спит. Сказала, что она устала, знаешь ли, но что, мол, если ты проснешься и она тебе понадобится, чтоб я ее позвала. Хочешь, чтобы я ее разбудила?

— Нет, — сказал Гант. — Не беспокой ее. Я думаю, она нуждается в отдыхе, бедный ребенок. Пусть себе спит.

— Да, — сказала Элиза, кивая, — и это именно то, что тебе самому тоже не помешало бы сделать, мистер Гант. Попробуй еще поспать, — ласково сказала она, — это игом нам сейчас очень нужно. Нет лучшего лекарства, чем сон, — как в народе говорят, это первейшее средство матери-природы, — сказала Элиза с той нравоучительностью, которую она очень любила, — так что ты давай, мистер Гант, поспи-ка еще, тебе нужно хорошо отдохнуть ночью, и когда ты проснешься утром, будешь чувствовать себя как новенький! Половина сражения уже выиграна — если ты можешь нормально спать, значит, ты уже на пути к выздоровлению.

— Нет, — сказал Гант, — я спал достаточно.

Он дышал тяжело и хрипло, и она спросила его, удобно ли ему, и не нужно ли что-нибудь. Он ничего не ответил, а затем пробормотал что-то себе под нос, что-то не очень разборчивое, но, как показалось Элизе, похожее на «маленький мальчик».

— А? Что? Что ты сказал? Что такое, мистер Гант? — переспросила Элиза. — Маленький мальчик? — переспросила она резко, поскольку муж не отвечал.

— Ты его видела? — спросил Гайт.

Она посмотрела на него пару секунд взволнованным взглядом, потом сказала:

— Пф, мистер Гант, я думаю, он тебе приснился.

Он не ответил, и мгновение в комнате не раздавалось ни звука, кроме его дыхания, хриплого и тяжелого. Затем он пробормотал:

— А что, кто-то сейчас зашел в дом?

Она вопросительно посмотрела на него взволнованным взглядом:

— А? Что ты сказал? Почему, нет, я думаю, нет, — возразила она с сомнением, — разве что ты, возможно, мог слышать, как Гилмер зашел в свою комнату.

И Гант снова помолчал несколько мгновений, дыша тяжело и хрипло, положив руки, полные колоссальной скрытой силы, на одеяло. Потом он тихо сказал:

— А где Бахус?

— А? Кто это? — резко и немного испуганно спросила Элиза, — Бахус? Ты имеешь в виду дядю Бахуса?

— Да, — сказал Гант.

— Пф! Что такое, мистер Гант! — вскричала Элиза, смеясь.

На какой-то момент она было испугалась и подумала, что его разум помутился, но взгляд в его умиротворенные глаза и спокойное здравомыслие его тихого голоса успокоили ее.

— Пф! — повторила она, приложив палец к широкому крылу носа и, лукаво посмеиваясь, сказала: — Должно быть, тебе снилось что-то очень странное!

— Так он здесь?

— Ну что ж такое, клянусь, мистер Гант! — снова вскричала она. — Что же это творится с твоим рассудком? Ты же знаешь, что дядя Бахус живет далеко на западе, в штате Орегон; уж десять лет прошло с тех пор, как он последний раз приезжал домой, в то лето, когда мы все собирались вместе в Геттисберге.

— Да, — сказал Гант, — я помню.

И он снова замолчал, глядя вверх в полутьме, а его руки покоились поверх одеяла: он дышал немного хрипло, но не болезненно. Элиза сидела в кресле, наблюдая № ним, сцепив руки на животе, поджав задумчиво губы; и ее глазах застыл непонимающий, озадаченный взгляд. «Интересно мне было бы знать, что навело его на такие мысли? — думала она. — Интересно, что заставило его думать о Бахусе? Ведь его рассудок не помутился, я в этим совершенно уверена. Он знает, что он делает, не хуже меня, мне кажется, что ему, должно быть, приснилось, что Бахус был здесь, но это, конечно, странно, что он вот так об этом спрашивает».

Гант лежал настолько тихо, что Элиза было подумала, что он, возможно, снова заснул: совершенно неподвижный, глядя застывшим взглядом вверх, в полумраке комнаты, положив огромные спокойные руки по бокам от себя. Но вдруг он снова удивил ее, заговорив таким тихим, почти неслышным голосом, как будто разговаривал сам с собой.

— Отец умер за год до начала войны, — сказал он, — когда мне было девять лет. Я не очень хорошо знал его. Я думаю, мама с трудом переносила все это. Нас, детей, было семеро — и ничего, кроме жилья, и то там было так мало места, чтобы жить, — и некоторые из нас слишком маленькие, чтобы хоть в чем-то помочь ей, и Джордж на войне. Она была с нами очень жесткой иногда, но я думаю, это оттого, что она с трудом переносила все это. Это было трудное время для всех нас, — пробормотал он, — скажу тебе, очень трудное.

— Да, — согласилась Элиза, — я думаю, ты прав. Я знаю, она говорила мне — мне довелось поболтать с ней, помнишь, тогда, когда мы поехали туда на наш медовый месяц, — вот так! Вот что я делала! — тихонько вскрикнула она, тронув пальцем широкое крыло своего носа тем лукавым жестом, который она так часто употребляла. — Это было все, что я могла порой сделать, чтобы сохранить серьезное выражение лица, — ну, ты ведь помнишь, как она имела обыкновение говорить… и выражения, которые она использовала — ох! — как скажет, хоть стой хоть падай, знаешь ли. Иногда я вынуждена была отворачиваться в сторону, чтобы она не видела, как я смеюсь. Говорила порой, знаешь ли: «Я осталась вдовой с семью детьми и одна воспитывала их, но я никогда не брала подачек ни от кого: как я всегда говорила, я всю жизнь ползала под брюхом у собаки; теперь я думаю, что могу, наконец, оседлать ее спину» — вот так она мне говорила.

— Да, — сказал Гант с легкой улыбкой, — я тоже много раз слышал, как она это говорила.

— Но она сказала это тогда, знаешь ли, — продолжала Элиза, объясняя, — насчет твоего отца, и как он тяжело трудился на ферме всю свою жизнь и умер — ну, я думаю, ты бы назвал это — от злоупотребления.

— Да, — сказал Гант, — что-то в этом роде.

— И, — задумчиво продолжала Элиза, — я никогда не расспрашивала ее — я, конечно, не хотела никоим образом смутить ее, — но я думаю, судя пр ее словам, он, возможно, был… ну, я полагаю, можно сказать, что он был сильно пьющим.

— Да, — сказал Гант, — я тоже предполагаю, что он был таким.

— И я знаю, что она сказала это про него, — сказала Элиза, опять рассмеявшись и касаясь пальцем края широкого крыла носа с хитрым выражением, — насчет того случая, когда он отправился в близлежащий городок — это была Брантс-Милл, Мельница Бранта, я полагаю, — а она очень боялась, что он там напьется, так что послала тебя и Уэса как бы присмотреть за ним и проследить, чтобы он вернулся домой. И когда он встретился там с какими-то своими приятелями и, конечно, я думаю, хорошенько выпил, и очень задержался, тогда, я думаю, он испугался, что она отругает его, когда он вернется, и из-за этого он купил часы — это те самые часы, что сейчас стоят на каминной полке, мистер Гант; вот именно тогда он купил эти часы, точно тогда. — Я предполагаю, что он думал, что этот подарок сможет успокоить ее, когда она начнет ругать его за то, что он пьян и пришел поздно.

— Да, — подтвердил Гант, который слушал, не двигаясь, глядя в потолок, с легкой усмешкой, застывшей в уголках рта, — я хорошо помню эту историю, все было действительно именно так.

— А потом, — продолжала пересказывать Элиза, — он заблудился и сбился с дороги домой — шел сильный снег, и, полагаю, уже темнело, а он был пьян, — и, вместо того чтобы повернуть на дорогу, ведущую к вам, он продолжал идти, пока не прошел ферму Джейка Шефера, и, я думаю, Уэс и ты, бедный ребенок, шли за ним, пока он вел вас, думая, что все в порядке. А когда он понял свою ошибку, он сказал, что очень устал и ему надо немного отдохнуть и — клянусь тебе! — кто бы мог подумать, что ему придет в голову сделать такое, — сказала Элиза, опять смеясь, — он улегся прямо на снег, сэр, бросил часы рядом с собой и заснул!

— Да, — сказал Гант, — а часы из-за этого сломались.

— Ага, — подтвердила Элиза, — об этом она мне сказала тоже. И как она услышала, что вы все пришли домой тихо-тихо около девяти часов вечера, когда она и все дети были уже в постели… как она слышала его шепот, чтобы ты и Уэс молчали и вели себя спокойно… как она слышала, что вы все буквально ползком поднялись вверх по лестнице, и как он пришел на цыпочках в комнату, как будто ничего не случилось, и положил часы на кровать — я думаю, в них было разбито стекло, — надеясь, что она увидит их, когда проснется утром, и не станет ругать его за то, что так припозднился…

— Да, — сказал Гант, продолжая слушать со слабой внимательной усмешкой, — и вот тут-то часы начали бить!

— О да! Вот так! — вскричала Элиза, положив палец на широкое крыло носа. — Я помню, она так смеялась по этому поводу, когда рассказывала это мне… Она сказала, что все вы выглядели так испуганно и глупо, когда часы начали бить, что она даже не стала ругать твоего отца.

И Гант, слабо ухмыляясь, снова издал тихий скрипучий смешок и пробормотал нечто похожее на: «О господи! Да, так все и было. Бедняга!»

— Подумать только, — посетовала Элиза, — что у твоего отца хватило ума сотворить такую вещь — лечь прямо там в снегу и уснуть, в то время как двое его детей смотрели на него! И я знаю с ее слов, что на следующий день она стала расспрашивать тебя и Уэса, и я думаю, стала ругать вас за то, что вы не могли лучше позаботиться о ее муже. А ты тогда сказал ей: «Ну, мама, я думал, что с нами все будет в порядке. Я все шел и шел прямо по его следам, ведь я думал, что он знал дорогу». И она сказала, что у нее сердце кровью обливалось и она не смогла ругать тебя после этого — бедный ребенок, ведь тебе было тогда всего только восемь или девять лет, и ты думал, как несмышленый малыш, что раз ты идешь по следам отца, то, значит, все будет хорошо!

— Да, — снова сказал Гант со слабой усмешкой, — я, как мог, старался шагать пошире, чтобы ставить ноги в следы отца, это было все, что я мог делать, чтобы не отставать от него… Ах господи, — сказал он, а потом добавил слабым тихим голосом: — Как хорошо, оказывается, я помню все это. Это была та самая зима, перед тем как он умер.

— И те старые часы служат нашей семье с тех пор, — сказала Элиза. — Это ведь те самые часы, что стоят на каминной полке, сэр, по крайней мере, они были у нас всегда, все время, что я знаю тебя, и я думаю, задолго до того, — поскольку я знаю, ты сказал мне, что привез их на Юг с собой из дома. Ох, этим часам должно быть шестьдесят, а то и семьдесят лет — надо же как время летит!

— Да, — сказал Гант, — так и есть.

И снова он молчал и лежал так спокойно и неподвижно, что в комнате не раздавалось ни звука, кроме его слабого затрудненного дыхания, шелеста занавесок, колеблимых прохладным ночным ветерком, и четкого тиканья старых деревянных часов. Она было уже подумала, что Гант, наверное, снова уснул, но тут он заговорил тем же далеким и отстраненным голосом, что и раньше:

— Элиза, — сказал он, и при звуке этого непривычного слова, этого имени, которым он называл ее только два раза за сорок лет, ее белое лицо с усталыми карими глазами повернулось к нему с испуганным видом, как у затравленного зверька, — Элиза, — тихо сказал он, — ты прожила тяжелую жизнь со мной; да, тебе тяжело пришлось. Я хочу тебе сказать, что мне стыдно и я прошу прощения.

И прежде, чем она, шокированная, удивленная, смогла отойти от оцепенения, он поднял свою крупную, сильную правую руку и мягко положил на ее руку. Несколько секунд она сидела выпрямившись, потрясенная, будто замороженная, с выражением ужаса в глазах, будто ее сердце остановилось. На ее губах застыла бледная, дрожащая, неуверенная глуповатая улыбка. Потом она попыталась убрать руку неуклюжим движением и заговорила, заикаясь, преодолевая смущения: «Ах-х, ну ладно, теперь, мистер Гант. Ну, теперь, я думаю…» — и вдруг эти несколько простых слов сожаления и симпатии сделали то, что не смогло сделать все насилие, оскорбления, пьянство и беды на протяжении сорока лет. Она вырвала свою руку, как будто внезапно раненная, лицо ее вдруг исказилось жалкой гримасой скорби, которая присуща женщинам от начала времен в моменты горя, и, как ребенок, начала быстро и яростно тереть кулаками зажмуренные глаза — она опустила голову и горько разрыдалась.

— Это была тяжелая жизнь, да, мистер Гант, — прошептала она, — тяжелая жизнь, конечно… Дело было даже не в твоей ругани и пьянстве, к этому-то я привыкла… Я думаю, я была всего лишь невинной, не знающей жизни девушкой, когда встретила тебя, и я предполагаю, — продолжала она с горьким юмором, — я совсем не знала, что такое семейная жизнь… Но я могла бы, в общем, все стерпеть… все те оскорбления и плохие слова, которыми ты обзывал меня, когда я в очередной раз была беременна… Но вот то, что ты сказал, когда Гровер умер… как ты обвинил меня в том, что я, мол, несу ответственность за его смерть, потому что я взяла детей на ярмарку в Сент-Луис, — и при этих словах как будто старая рваная рана снова открылась и начала кровоточить, и Элиза заплакала хрипло, резко, с горечью. — Это было худшее время в моей жизни, иногда я молилась Богу, просила его сделать так, чтобы я не просыпалась больше. Он был такой хороший мальчик, мистер Гант, лучший из всех; как они потом написали в газете, у него был разум, как у человека вдвое старше его… Каким-то образом он буквально стал частью меня, я ожидала, что он поведет всех остальных за собой. Когда он умер, казалось, вся моя жизнь, вся жизнь нашей семьи кончилась… И то, что ты сказал, будто я… — ее голос дрогнул, понизился до шепота, а потом замер: она жалким, скорбным жестом вытерла глаза рукавом своей старой поношенной кофты, а потом, уже стыдясь своих слез, поспешно сказала: — Не то чтобы я во всем обвиняла тебя, мистер Гант… Я считаю, что мы оба были виноваты… мы оба были виноваты, да… если бы мне Господь дал возможность прожить жизнь еще раз, я знаю, что я бы справилась лучше! Но я была так молода и неопытна, когда я встретила тебя, мистер Гант… ничего не знала о мире… и всегда было что-то странное в тебе, чего я не могла понять…

Потом, поскольку он ничего не сказал, а лишь по-прежнему лежал и обреченно глядел в потолок, она быстро сказала, вытирая глаза, с мгновенной оживленной бодростью, с оптимизмом, присущим ее никогда не теряющей надежду натуре:

— Ну, теперь, мистер Гант, когда это все уже прошло, лучшее, что мы можем сделать — это забыть об этом… Мы оба делали ошибки, мы не были бы людьми, если бы не ошибались, но теперь мы можем научиться на этом опыте кое-чему полезному… Ведь даже самые худшие из бед уже пережиты и остались в прошлом, ты должен сейчас думать о том, чтобы поправиться. Теперь это единственное, о чем тебе действительно стоит думать, сэр, — сказала она, поджав губы и быстро подмигнув мужу, — просто хорошенько сосредоточиться на выздоровлении — это все, что ты должен делать сейчас, мистер Гант, — и тогда битва уже наполовину выиграна. Ведь на самом деле половина наших бед и неприятностей — это все воображение, — нравоучительно сказала она, — и если ты сейчас просто сосредоточишься на том, что ты обязательно собираешься поправиться, — ну, сэр, у тебя это получится, — она посмотрела на Ганта и оживленно кивнула. — У нас у обоих еще годы впереди, мистер Гант… Мы знаем, что лучшие годы нашей жизни еще впереди — так что мы оба должны хорошенько поучиться на ошибках прошлого и получить максимум удовольствия от того времени, что у нас осталось, — сказала она. — Это именно то, что мы будем делать!

Тихо, сохраняя бесстрастное сожаление человека, который знает, что возврата на самом деле нет, он ответил:

— Да, Элиза. Это именно то, что мы будем делать.

— А теперь, — продолжала она ласково, — почему бы тебе не поспать еще, мистер Гант? Нет ничего лучше сна, чтобы восстановить здоровье человека. Люди говорят, сон — лучшее лекарство, оно одно стоит всех врачей и всех лекарств на земле, — она подмигнула ему, а затем резюмировала: — Так что давай-ка ты поспи, а завтра будешь чувствовать себя как новенький!

Но Гант снова едва заметно покачал головой:

— Нет, — сказал он, — не сейчас. Не могу заснуть.

Он замолчал; через некоторое время его дыхание стало хриплым и затрудненным, он закашлялся и приложил руку к горлу, словно пытаясь избавиться от какого-то препятствия.

Элиза посмотрела на него взволнованно и спросила:

— Что случилось, мистер Гант? У тебя что-нибудь болит?

— Нет, — сказал он, — просто что-то першит в горле. Можно мне воды?

— О да, сэр! Сию же минуту! — она поспешно встала, беспомощно огляделась, увидела за своей спиной, на старом ореховом бюро Ганта, кувшин с водой и стакан; и с криком: «Сию же минуту, сэр!» — помчалась за ним через всю комнату.

И в тот же самый момент Гант вдруг понял, что кто-то вошел в дом, что кто-то шел к нему через холл, что кто-то скоро будет с ним здесь. Повернув голову в сторону двери, он понял, что что-то приближается к нему со скоростью света, скоростью мысли, и в этот момент его переполнили чувства невыразимой радости, торжества и безопасности, каких он никогда не знал раньше. Что-то невероятно яркое и красивое воплощалось в пространстве рядом с ним во вспышке света, и в это мгновение вся комната вокруг него показалась Ганту размытой, его взгляд был устремлен лишь на этот образ, который появился в дверях, и вдруг он увидел, что там стоял тот самый ребенок и глядел в его сторону.

И когда он приподнялся с подушки и попытался позвать жену, он почувствовал что-то густое и тяжелое в горле, будто пробку, которая не позволяет ему говорить. Он пытался позвать ее еще раз, но не смог вымолвить ни звука, а потом что-то мокрое и теплое потекло из его рта и ноздрей, он поднял руки к горлу и увидел, и ощутил теплую кровь, хлынувшую на его пальцы; увидел и почувствовал радость.

Потому что теперь ребенок — или кто-то, или что-то, вошедшее в дом, — заговорил и позвал Ганта; он услышал шаги: широкие, мягкие, как очень далекие громовые раскаты; его звал голос, который был Ганту хорошо известен, хотя он никогда не слышал его раньше. Гант позвал голос, и тот, казалось, отвечал ему; он звал его с верой и радостью, прося дать ему спасение, силу и жизнь, и голос отвечал и сказал ему, что все ошибки, немощь, боль и горе жизни были лишь дурным сном; что тот, кто был потерян, найден снова, что молодость Ганта вернется к нему, и что он никогда не умрет, и что он сможет снова найти ту тропинку, по которой он не пошел тогда, давно, в темном лесу.

И ребенок все еще улыбался ему из темноты дверного проема; и большие шаги, мягкие и мощные, подходили все ближе, и, когда мгновенное неизбежное наступление этой последней встречи стало, наконец, невыносимо близко, он закричал сквозь поток струящейся крови: «Я здесь, папа, я здесь!» — и услышал громкий голос, отвечающий ему: «Сын мой!»

В этот момент он задохнулся в раздирающем кашле, что-то как будто разорвалось у него внутри, гром смерти сотряс его дыхание, и странная зеленоватая пена обильно показалась на его губах. А потом весь мир пропал, слепой черный туман поплыл вверх и накрыл его с головой, кто-то схватил его, обнял обеими руками и поддерживал его, и он услышал слова, полные ужаса и жалости, которые кто-то говорил вполголоса: «Мистер Гант! Мистер Гант! О, бедный мой, бедный! Он ушел!» — И его разум исчез в ночи.

Еще до того, как жена опустила его тело обратно на подушки, она знала, что он был мертв.

Резкий крик Элизы всполошил троих ее детей — Дейзи, Стива и Люка, а также сиделку Бесси Гант, которая была женой племянника Ганта-старшего, Олли, — и они прибежали с кухни. В этот же момент Хелен, которая решила часок поспать, в первый раз за два дня, в маленькой спальне возле парадного крыльца, проснулась от крика матери, звука хлопающих дверей и звука шагов: кто-то пробегал мимо ее окна по веранде. Затем в течение нескольких минут она не сознавала, что делала, и потом даже не могла вспомнить это. Ее действия были действиями человека, движимого отчаянной силой, который руководствуется слепой интуицией, а не разумом. Мгновенно, когда дочь услышала крик матери, хлопок двери и топот ног, она поняла, что случилось, и с этого момента руководствовалась только одним бешеным желанием: как-то, как угодно, добраться до своего отца, прежде чем он умер.

У нее перехватило дыхание, хриплый, царапающий ком в горле вырвался наружу нервными рыданиями; казалось, ее сердце перестало биться и все ее жизненные силы были парализованы; но она выскочила из постели таким стремительным движением, что старые пружины загремели, пробежала по задней веранде, как смерч, в одно мгновение; и через секунду уже стояла в дверях с видом человека, который был внезапно остановлен выстрелом в сердце, глядя на молчаливую кучку людей и тело на кровати тупым напряженным взглядом, полным недоверия и ужаса.

Все это время, хотя она сама не понимала этого, ее дыхание вырывалось из легких хриплыми короткими всхлипами, крупное ширококостное лицо приобрело выражение, полное тоски и удивления, рот был полуоткрыт, так что большой подбородок свисал вниз; и в тот момент, как они обратились к ней, она начала стонать; «Ох, ох, ох, о-о-ox!» — так же бессознательно, как человек, который получил сильный удар под дых. Потом она широко открыла рот, издала хриплый крик — не горя, но потери — и бросилась вперед, как сумасшедшая. Они пытались остановить ее, удержать, но Хелен отбросила всех, как если бы они были тряпичными куклами, и упала на распростертое на кровати тело, разразившись отчаянным бредом:

— О, папа, папа… Почему они мне не сказали?.. Почему они не дали мне знать?.. Почему они не позвали меня?.. О, папа, папа, папа!.. Мертв, мертв, мертв… И они не сказали мне… они не дали мне знать… они позволили тебе умереть… а меня не было здесь!.. Меня не было здесь! — она все плакала и плакала, жестко, страшно, горько, раскачиваясь взад и вперед, обнимая мертвеца своими большими руками и продолжая стонать. — Они не сказали мне… они позволили тебе умереть без меня… Меня не было здесь… Меня не было здесь…

И даже когда они подняли ее с постели и отодрали ее руки от мертвого тела, которое Хелен стиснула в последнем отчаянном объятии, она все еще продолжала стонать, как безумная, будто разговаривая с трупом и не обращая внимания на присутствие живых людей вокруг.

— Они не сказали мне… они не сказали мне… Они позволили тебе умереть здесь в одиночестве… а меня не было здесь… меня не было здесь!

Все женщины, кроме Бесси Гант, теперь начали истерически рыдать, больше от шока и нервного истощения, чем от горя. Одна Бесси Гант осталась невозмутимой, и они все услышали ее голос, резкий, холодный, безапелляционный: сиделка пыталась вернуть порядок и спокойствие в эту ужасную сцену:

— А ну, выметайтесь отсюда — все! Никто из вас ничего больше не может сейчас сделать, я позабочусь обо всем остальном!.. Выметайтесь сейчас же… Я не собираюсь смотреть, как вы тут толпитесь в комнате, когда мне нужно сделать столько работы… Хелен, а ты иди и еще немного поспи… Ты будешь чувствовать себя лучше утром.

— Они не сказали мне! Они не сказали мне, — Хелен повернулась и тупо уставилась на Бесси Гант бессмысленными блестящими глазами. — Разве вы не можете совсем ничего больше сделать? Где Макгайр? Кто-нибудь позвал его?

— Нет, — резко и сердито сказала сиделка, — и никто не собирается. И вы не будете вытаскивать человека из постели среди ночи, когда уже ничего нельзя сделать… Убирайтесь же отсюда, сейчас же, все вы, — она начала толкать их к двери, будто стадо баранов. — Не беспокойте и не отвлекайте меня… Ступайте куда-нибудь — куда угодно — да хоть напейтесь, черт возьми, только не возвращайтесь сюда!

Весь дом ожил в нервном напряжении. Покойник, лежащий у себя в комнате в гротескной, скрюченной позе, был позабыт. Один из жильцов Элизы, человек по имени Гилмер, который жил в этом доме уже в течение многих лет, проснулся, вышел и раздобыл где-то галлон кукурузного виски; все много пили и хорошенько опьянели; когда пришли люди из похоронного бюро, чтобы унести Ганта, ни один из членов семьи не присутствовал. Никто не видел этого. Все они были на кухне: сидели вокруг разбитого старого кухонного стола Элизы с бутылкой виски на столе, пили и разговаривали всю ночь до рассвета.