В ту ночь Гант заснул около часа, и ему приснилось, что он шел по дороге, ведущей к пастбищу Спенглера. И хотя он не ходил по этой дороге вот уже в течение пятидесяти лет, все там было таким же свежим, зеленым, живым и знакомым, как и всегда на его памяти. Он вышел на дорогу от фермы Шефера и прошел мимо (по левую руку от него) маленького белого каркасного здании церкви Объединенных братьев во Христе, а потом мимо кладбища около церкви, где были похоронены его друзья и семья. С дороги он мог видеть ряд семейных надгробий, которые он сам же вырезал и устанавливал после того, как вернулся, закончив свое ученичество в Балтиморе. Надгробные камни были все похожи друг на друга: высокие плоские мраморные плиты с традиционными закругленными верхушками. Под одним лежала его сестра Сьюзан, которая умерла в младенчестве, под другим — сестра Олдама, которая умерла во время родов, когда была война, под третьим — муж Олдамы, молодой фермер по имени Джейк Ленц, который был убит в Чанселорсвилле, под еще одним — муж старшей систры Ганта, Августы, человек по имени Мартин, который был фотографом-путешественником и умер вскоре после войны, и, наконец, под последним — отец Ганта. Поскольку там не было камней для его братьев Джорджа, Элмера и Джона, а также матери и Августы, Гант понял, что ему снится то время, когда он был еще молод и только недавно приехал домой. Камни, которые он поставил, выглядели белыми и новыми, и он знал, что в правом нижнем углу каждого надгробия он вырезал свое собственное имя: У. О. Гант.

Это было прекрасное утро в начале мая, и все было таким очаровательным, зеленым, и хорошо знакомым Ганту. Кладбище заросло густой зеленой травой, и все пространство вокруг кладбища и церкви было покрыто ни с чем не сравнимым нежным зеленым бархатом молодой пшеницы. И Ганту опять пришла в голову мысль, как и тысячу раз прежде, что пшеница вокруг кладбища выглядела ярче и богаче, чем любая другая пшеница, которую он когда-либо видел. По правую руку от него простирались огромные поля фермы Шефера, некоторые уже покрытые богатым ковром молодой зеленой пшеницы, а некоторые только распаханные, демонстрирующие широкие бронзово-красные полоски благородной, плодородной, разбухшей почвы. А за его спиной, на просторной зыби земли, нависая над этой прелестной пасторальной сценой всем величием своего несравненного размера, стоял огромный красный амбар Якоба Шефера, и справа от него аккуратный кирпичный дом с белыми оконными рамами, белый частокол из штакетника, зеленый двор с цветами, кустами сирени и высокими густыми кронами кленовых деревьев. За домом вздымался холм, и растущий на нем лес покрылся свежей майской зеленью, еще дымной, нежной и молодой, полной золотисто-желтой магии едва распустившейся листвы. Перед лесом был разбит яблоневый сад, на полпути вверх по склону, стоявший во всем своем невероятном, густом цветущем великолепии.

И на зеленеющих деревьях птицы пели свои песни, трава была густа и покрыта плотным ковром славных золотых одуванчиков, и вокруг творились тысячи магических вещей, которые никогда невозможно поймать и запечатлеть. Спустившись ниже церкви, Гант прошел мимо старого каркасного дома, где жил Элли Спенглер, церковный ключник, там тоже позади дома стояли яблони, все в цвету, а сам дом был шаткий, некрашеный и ветхий, как и всегда, и он подумал: «Интересно, гудит ли еще внутри кухни миллион залетевших туда мух, и есть ли там сейчас братья Элли, недоумки Джим и Вилли?» И в тот самый момент, когда он покачал головой и подумал: «Бедный Элли!» — как он думал об этом раньше много раз, открылась задняя дверь дома, и Вилли Спенглер, мужчина за тридцать, в комбинезоне, с мягким, глупым, бессмысленным лицом, вприпрыжку сбежал вниз по двору к нему, раскидывая руки в буйном приветствии и крича Ганту то же самое приветствие, что он кричал всем проходящим мимо, и друзьям, и незнакомым: «А я тебя искал! Я тебя искал, Олл!» — используя, как это было принято у его родственников и друзей детства в Пенсильвании, второе имя Ганта, а потом, с тревогой, умоляюще, Вилли снова сказал те же слова, что он говорил всем: «Ты побудешь у нас немного, а?»

И Гант, ухмыляясь, но будучи глубоко тронут неописуемой печалью и жалостью, которые это доброе и глупое приветствие всегда вызывало в нем со времен его собственного детства, покачал головой и тихо сказал:

— Нет, Вилли. Не сегодня. Я должен кое с кем встретиться там, на дороге, — и тотчас почувствовал, с глухо бьющимся сердцем, какое-то мощное трудно определимое волнение, важность и срочность этой надвигающейся встречи, хотя он не знал почему, где, с кем она будет, но теперь она казалась еще более важной и неизбежной.

И Вилли, все еще с удивленным, глупым, добрым выражением лица пошел рядом с ним, говоря с нетерпением так же, как он спрашивал у всех:

— А ты принес мне хоть что-нибудь? Есть что поженить?

И Гант, уже начиная качать головой в знак отрицания, внезапно остановился, увидев выражение разочарования на лице недоумка, и, сунув руку в карман пиджака, вынул порцию яблочного табака, говоря:

— Да. Вот тебе, Вилли. Можешь взять это.

Вилли, ухмыляясь с глупой радостью, схватил табак и, сохраняя на лице доброе и бессмысленное выражение, прошел рядом с Гантом еще несколько шагов, спрашивая с тревогой:

— Но ты же вернешься обратно, Олл? Ты же придешь обратно очень скоро, да?

И Гант, чувствуя странную безымянную печаль, ответил:

— Я не знаю, Вилли, — потому что он вдруг понял, что может больше никогда не пройти по этой дороге.

Но Вилли, совершенно счастливый, глупый и довольный, повернулся и ускакал в сторону дома, размахивая руками и крича на бегу:

— Я буду ждать тебя! Я буду ждать тебя, Олл!

А Гант пошел дальше по дороге, и в нем поднималась печаль, которой он не мог понять, и даже этот солнечный день, казалось, стал менее ярким.

Когда он добрался до мельницы, то повернул налево по дороге, которая убегала мимо пастбища Спенглера, перешел мост внизу, а потом сошел с дороги на лесную тропу на другой стороне. Тут он вдруг увидел ребенка, который стоял у него на пути; малыш повернулся и пошел впереди него. В лесу солнечные лучи роились, как светящиеся мотыльки, на тропинке и в густой путанице листвы деревьев; солнечный свет плясал и отсвечивал на золотых волосах ребенка, и вокруг них раздавались резкие звуки леса: суета, шелест, гудение крыльев, похожее на гудение пули, и прохладный звук скрытой где-то льющейся проточной воды.

Пока Гант шел, лес становился гуще, темнее; дойдя до развилки, где тропинка разделялась надвое, Гант остановился и, обратившись к ребенку, спросил:

— Куда мне идти дальше?

Но ребенок не ответил.

Однако кто-то был там, в лесу, впереди. Гант услышал шаги на тропинке, увидел следы на земле и, повернувшись, пошел по тому пути, где были следы и где он, казалось, слышал, как кто-то идет.

А потом, без всякого перехода, мгновенно, как часто бывает во сне, ему показалось, что все ярко-зеленые и золотые оттенки леса вокруг него потемнели и помрачнели, тропинка тоже потемнела, и вот он уже шел по странному мрачному лесу, освещенному бурым, трагическим, призрачным светом. Огромные деревья росли вокруг него, и не раздавалось ни единого звука птичьих песен, даже его собственные ноги ступали по тропе совершенно беззвучно, но при этом ему продолжало казаться, что он слышит звук шагов кого-то, кто идет по лесу впереди. Он остановился и прислушался: шаги были приглушенные, мягкие, тихие, но отчетливо слышные; они казались были так близко, что он думал, что догонит того, за кем он следует, в следующую секунду; а затем шаги вдруг оказались очень далеко, отступая и темноту и тайну этого мрачного леса. И когда он снопа остановился и прислушался, шаги окончательно затихли, исчезли; а когда он закричал, никто не ответил. И вдруг он понял, что он выбрал неправильный путь, что он заблудился. И его сердце наполнила огромная тихая грусть, и сумрачный свет огромного леса заполнил все вокруг, и птицы по-прежнему не пели.