Однажды в начале мая, после обеда, Хелен столкнулась с Макгайром на улице. Он только что подъехал к заднему крыльцу аптеки Вуда на Академи-стрит и хотел было уже зайти в рецептурный отдел, когда она подошла к нему. Доктор с болезненным ворчанием вылез из своего большого пыльного родстера, захлопнул дверь и начал медленно шарить по карманам мешковатого пальто в поисках сигареты. Она заговорила с ним; он в этот момент медленно повернулся, крякнул: «Привет, Хелен», прилепил сигарету к толстой нижней губе, закурил, а потом, глядя на нее суровым, даже почти тупым, но неожиданно добрым взглядом, спросил:

— Что у тебя стряслось?

— Ну… Это насчет папы, — начала она тихим, хриплым, болезненным голосом, — я хотела бы знать: этот последний припадок значит, что ему пришел конец, да? Вы должны сказать мне, у нас есть право знать об этом…

И напряженный истерический вид ее крупного некрасивого лица, и тусклые глаза, устремившие на него болезненный взгляд, и болячка на ее большом раздвоенном подбородке, которую она вечно терла или ковыряла, и ее настойчивость, и фразы, которые она вечно повторяла, которые он уже слышал десять тысяч раз, — теперь вдруг будто тупым ножом прошлись по его и без того раздраженным нервам, натянув их до предела; на мгновение доктор потерял свою маску бесстрастного профессионала и взорвался вспышкой гнева и злости:

— Ты хочешь знать что? У вас есть право знать что? Бога ради, — его голос стал жестоким, скрипучим, насмешливым, — возьми себя в руки и перестань вести себя как дитя малое! — Потом, немного тише, но так же резко, он потребовал: — Ну ладно. Говори же, что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, как долго он еще протянет, — сказала она. — В конце концов, вы врач, — она подняла к нему свое крупное лицо, искаженное яростным вызовом, — и вы должны сказать нам. Мы должны знать!

— Сказать вам! Должны знать! — вскричал он. — Что, черт возьми, ты такое болтаешь? Что я тебе должен сказать, объясни толком?

— Как долго папа еще проживет, — сказала она с той же настойчивостью.

— Но ты ведь уже спрашивала меня об этом тысячу раз! — рявкнул он. — А я тысячу раз отвечал тебе, что я не знаю. Он может прожить еще месяц, а может протянуть и год… Ну как мы можем доподлинно знать о таких пещах, — сказал он раздраженно, — особенно когда дело касается твоего отца. Хелен, три или четыре года назад я, возможно, сделал бы какой-нибудь прогноз. Я и делал их — я был уверен, что этот старик и полугода не протянет. Но он обманул нас всех: тебя, меня, врачей госпиталя Джонса Хопкинса, всех, кто был так или иначе к этому причастен. Этот человек умирает от злокачественной карциномы — он умирает уже в течение многих лет, — его жизнь висит на волоске, и этот волосок может разорваться в любой момент, но когда он именно он порвется, я действительно не имею никакой возможности сказать!

— Ах-ха, — задумчиво сказала она.

Ее глаза, пока он разговаривал с ней, вдруг затуманились, приняли тупое умиротворенное выражение, и она стала дергать и почесывать свой большой раздвоенный подбородок.

— Так вы думаете… — начала она.

— Я ничего не думаю, — громко перебил ее доктор. — И ради бога, перестань ты ковырять свой подбородок!

На мгновение он почувствовал внезапный жестокий гнев, подобный тому, который иногда накатывает на взрослых при виде упрямого, вечно перечащего ребенка. Ему захотелось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Впрочем, доктор сдержался и, решив высказать накатившие чувства словами, хмурясь, сказал с жестокой прямотой:

— Послушай, девочка!.. Ты просто обязана взять себя в руки. Ты становишься психически нездоровой — ты слышишь меня? Бродишь, будто лунатичка, задаешь вопросы, на которые никто не может ответить, требуешь ответов, которые никто не может дать — доводишь себя до безумия, до истерических припадков, а затем валишься в постель и напиваешься какими-то настойками, патентованными лекарствами, каким-то мерзким кукурузным пойлом — чем угодно, лишь бы в нем был алкоголь, на протяжении нескольких дней подряд. Когда ночью ты ложишься спать, тебе тут же начинает мерещиться, что ты слышишь голоса, что кто-то разговаривает с тобой, кто-то идет вверх по лестнице, или звонит телефон. А на самом деле ты ничего не слышишь: никаких этих звуков нет. Знаешь, что это такое? — жестоко спросил доктор. — Это симптомы безумия; твоя психика становится несбалансированной, расстроенной; если ты будешь продолжать в том же духе, тебя придется отправить в сумасшедший дом на лечение!

— Ах-ха… Угу… Ну да…

Хелен продолжала теребить свой большой подбородок с рассеянным, задумчивым видом; при этом в ее глазах удивительным образом появилось выражение умиротворения, как будто его жестокие слова на самом деле утешили ее. Потом она вдруг пришла в себя, посмотрела на него ясным взглядом, и в уголках ее большого пухлого рта появилась широкая ухмылка, столь подходящая ее грубому, приземленному юмору. Она хрипло захихикала, и, тыкая его под ребра, в жирный бок, своим крупным костлявым пальцем, сказала:

— Вы думаете, у меня крыша поехала, да? Ну, что ж… — она серьезно кивнула в знак согласия, чуть-чуть нахмурившись, но продолжая слабо улыбаться уголками рта. — Признаться, я часто думаю то же самое. Наверное, вы правы, — она снова серьезно кивнула. — Бывают моменты, когда я чувствую себя словно бы не в себе — ну, знаете? Странной, чокнутой, сумасшедшей, как будто винтик какой-то развинтился, да и вылетел из головы… Бррр… — И со странной гримасой на лице, изображавшей улыбку, она покрутила пальцем у виска. — Как вы думаете, что это? — продолжала она серьезно. — Ну правда, я бы хотела знать. Что это со мной, что заставляет меня так поступать?.. Это что-то по женской части, да? — спросила она. — Я теперь стану смешной идиоткой, как другие старые тетки, да? Ну да, я часто думала то же самое — что, возможно, у меня настают, как бы это сказать-то, изменения в жизни… Ну, женские эти… да? Может быть…

— Ох, черт возьми! Изменения в жизни у нее, видите ли! — передразнил доктор с отвращением. — Ты молодая женщина тридцати двух лет, а болтаешь мне о климаксе, даже не зная, как он называется! Изменения в жизни у нее! Это предположение имеет настолько же мало смысла, как и большинство вещей, которые ты говоришь! Единственные изменения, которые я у тебя наблюдаю, это изменения твоего настроения, притом каждые пять минут!

Макгайр замолчал, тяжело дыша и глядя на нее нарочито грубо: с его опухшего небритого лица устало, измученно смотрели покрасневшие глаза. Когда он снова заговорил, его голос был хриплым, тихим, полным доброй, почти отеческой нежности:

— Хелен, — сказал он, — я беспокоюсь о тебе, а не о твоем отце. Твой отец — уже глубокий старик со злокачественной опухолью, он точно никогда не поправится. Он устал от жизни, он хочет умереть. Ради бога, скажи мне, почему ты так хочешь продлевать его страдания, питаешься удерживать его в этом состоянии агонии, в то время как смерть будет для него желанным, милостивым освобождением?.. Я точно знаю, что для твоего отца уже нет никакой надежды: он обречен, и был обречен в течение многих лет, и, чем скорее к нему придет конец, тем лучше…

Она попыталась вклиниться в его речь, но доктор резко прервал ее, сказав:

— Минуточку, девочка. Я кое-что хочу тебе сказать, ради бога, выслушай и попробуй применить мой совет, если сможешь. Смерть этого старика кажется странной и ужасной для тебя и для всех вас, младших Гантов, потому что он ваш отец. Для вас так же тяжело думать о его смерти, как если бы вас просили подумать о смерти Бога Вседержителя; вы думаете, что, если ваш отец умрет, последуют наводнения, землетрясения и всяческие катастрофы. Уверяю тебя, это не так. Старики умирают каждую минуту, каждый день, и ничего не происходит, кроме собственно того, что они умирают…

— Да, но папа был замечательный, исключительный человек, — возразила она. — Я знаю! Я знаю! Все, кто когда-либо знал его, сказали бы то же самое.

— О да, — согласился Макгайр, — он был… он был одним из самых замечательных людей, которых я когда-либо знал. И это делает всю ситуацию еще тяжелее сейчас.

Она посмотрела на него с интересом, и сказала:

— Вы имеете в виду — то, что он умирает?

— Нет, Хелен, — ответил Макгайр тихо, терпеливо и устало. — На самом деле нет ничего такого уж плохого в самом факте смерти. Смерть кажется тебе страшной лишь потому, что ты так мало знаешь о ней. Но я видел так много смерти, я видел так много умирающих людей, и я знаю, что на самом деле ничего ужасного в этом нет, а уж в смерти старика, чье тело измучено и разрушено болезнью, и подавно ничего ужасного. Этот процесс кажется страшным тем, кто на него смотрит — ну, что ж… — он пожал толстыми плечами, — порой в нем и вправду бывают некоторые… физиологические детали, на которые неприятно смотреть. Но старик не знает ни о каком ужасе: старик умирает, как кончается завод у часов: его тело изношено, он потерял волю к жизни, он хочет умереть, и он просто останавливается. Вот и все. И именно так будет с твоим отцом.

— О, но все равно, теперь это будет тж странно! Так трудно понять… — пробормотала она, с недоумением глядя на доктора. — Мы так много раз уже ожидали, что он вот-вот умрет — а он нас так часто обманывал — и теперь я не могу поверить, что это вообще когда-нибудь случится. Я думала, что он умрет в 1916 году, я в жизни бы не подумала, что он протянет еще год; в 1918 году, когда Бен умер, никто из нас не думал, что папа переживет зиму, — а потом вдруг умер Бен! Никто даже не думал про Бена, — ее голос стал хриплым и ломким, глаза заблестели от слез. — Мы забыли про Бена, мы все думали о папе, а затем, когда Бен умер, на какое-то время я стала плохо относиться к папе. На какое-то время я просто ополчилась против него — ведь казалось, я сделала все возможное для этого старика, я отдала ему все, что имела: жизнь, силы, энергию — все, потому что я думала, что он умрет. И тут вдруг Бен, которому никто никогда ничего не давал, который толком не получил ничего от жизни, которым мы все пренебрегали, забывали его, а ведь он был лучшим — самым порядочным из всего нашего семейства, — Бен вдруг умер, покинул нас! Какое-то время после его смерти мне на всех было наплевать: и на папу, и на всех остальных. Я так пережинала из-за смерти Бена, это казалось таким жестоким, таким гадким, таким несправедливым, что из всех людей в мире смерть забрала именно Бена… а ведь ему было только двадцать шесть лет, и у него, если подумать-то, ничего не было в жизни — ни любви, ни детей, ни счастья, он был обманут, ему не досталось ничего, в то время как папе досталось столько всего. Я не могла выдержать даже мыслей об этом, и даже сейчас я ненавижу ходить в дом мамы, и меня почти убивает необходимость хотя бы просто пройти рядом с комнатой Бена, я никогда больше не была там с той ночи, когда он умер; и как же я ополчилась против папы! Мне казалось, что он обманул меня, обдурил, порой и так плохо относилась к нему, что считала, что это он в некотором роде несет ответственность за смерть Бена. Я тогда сказала, что заканчиваю заботиться о нем, что я не буду больше ничего делать для него, что я уже сделала все, что могла, и пусть теперь кто-то еще заботится о нем… Но что бы вы думали, потом все вернулось на круги своя: у него случился еще один ужасный приступ, и я боялась, что он умрет, и не могла смириться с мыслью об этом… И с тех пор это все тянется и тянется, так невыносимо долго, год: и годом, год за годом, — вскричала она неистово, — и я всегда думаю, что вот теперь-то он точно больше не протянет, а потом снова вижу, что ему становится лучше, и и уже не могу поверить, что его когда-нибудь не станет! Я не могу поверить в это теперь… Боже мой, что мне теперь делать? — хрипло и отчаянно спросила Хелен, дергая Макгайра за рукав, — что же мне делать теперь, если он действительно умрет? Что останется в моей жизни, когда папы не станет? — она почти рыдала, ее голос был полон горя и отчаяния. — Он все, ради чего я живу, доктор Макгайр. У меня ничего не получилось добиться в жизни из того, чего я хотела или ожидала, — реальность так отличается от того, что я себе придумывала… у меня нет ничего — ни известности, ни славы, ни успеха, ни детей… ничего нет… Папа — это все, что у меня осталось! Если он умрет, что я буду делать?! — закричала она отчаянно, дергая его за рукав. — Этот старик — все, что у меня осталось, единственная причина, чтобы продолжать жить; чтобы сохранить ему жизнь, чтобы ему было удобно и хорошо, чтобы облегчить его боль, чтобы он получал хорошую еду и достаточно внимания — хоть как-то, хоть как-то, — она задыхалась, отчаянно сжимая большие костлявые руки в жесте, полном бессознательной жалкой мольбы, и начиная раскачиваться, пошатываясь, одновременно продолжая говорить, — хоть как-то, хоть как-то поддерживать в нем жизнь, чтобы удержать его здесь, чтобы не позволить ему покинуть нас. Вот все, ради чего я должна жить — а что, Господи Боже мой, мне останется делать, когда он уйдет и отнимет это у меня?

Закончив свою тираду, Хелен остановилась, задыхаясь; ее крупное лицо было напряжено и дрожало, она глядела на него с неистовой мольбой, как будто в его силах было дать ответы на этот сумасшедший поток вопросов. Несколько секунд доктор ничего не говорил, просто стоял, глядя на нее грубым и жестоким взглядом своих покрасневших, с проступающими сосудиками, глаз; его лицо пошло пятнами, мокрая сигарета так и торчала, смешно прилипнув к толстой нижней губе.

— Что тебе останется делать? — рявкнул он, наконец. — Тебе нужно будет наконец-то взять себя в руки… собраться, черт возьми… и начать представлять из себя что-то, быть кем-то! — доктор закашлялся, задыхаясь и отворачиваясь в сторону. Несколько секунд Хелен слышала только звук его частого хриплого дыхания; потом он отбросил сигарету и тихо сказал:

— Хелен, ради бога, не выбрасывай свою жизнь на помойку, не отказывайся от нее! Не уничтожай ту великолепную личность, которая погребена где-то в глубинах твоей души — разбуди ее, оживи ее, наконец! Не говори мне о жизни этого старика, как будто это твоя собственная жизнь…

— Но ведь это так, это так! — возразила она задумчиво, с какой-то болезненной фатальностью.

— Это не так! — коротко оборвал ее доктор. — Если только ты сама не повернешь ситуацию так, не поведешь себя как слабая безвольная дурочка, которая готова выбросить свою жизнь на помойку! Ради бога, пусть этого с тобой не случится! Я видел так много людей — некоторые из них отличные люди, прямо как ты, полные энергии, фантазии, ума, способностей, выбросили, растратили свои жизни зря, черт возьми, — он помахал толстыми пальцами в воздухе, — потому что у них не было достаточно мужества, чтобы использовать то, что дал им Бог — создать новую жизнь для себя самих, стоять на своих собственных ногах, а не виснуть на чужом плече!.. Не стать живыми мертвецами! — прохрипел он грубо, гляди на нее с жестоким выражением на лице. — Ради бога, не умирай этой гнилой, мерзкой, грязной смертью, не становись живым мертвецом: вот единственная смерть, которая действительно ужасна! Ради бога, не предавай свою жизнь, и себя, и людей, которые тебя любят, умирая такой смертью! Я видел так много людей, превратившихся в живых мертвецов таким вот образом — и это было всегда до такой степени чертовски бесполезно, до такой степени зря! Вот что я пытался сказать тебе несколько минут назад: не смерть умирающих ужасна, а смерть живых. И мы всегда умираем такой смертью по одной и той же причине: потому что наш отец умирает, и забирает у нас свою жизнь, свой мир, свое время, а мы не имеем достаточно мужества, чтобы начать новую жизнь, новый мир для самих себя. Вот интересно, знаешь ли ты, до какой степени часто это происходит? Как часто и видел, как это происходило и какие крушения, гибель, трагедии это всякий раз вызывало в жизни! Когда отец уходит, вся структура жизни семьи умирает вместе с ним и, если его дети не имеют достаточно воли, силы, мужества, чтобы сделать что-то свое, построить свою жизнь, они тоже умирают… Тебе будет очень тяжело, когда твой отец умрет; он был человеком большой жизненной силы, сильной личностью; он производил глубокое впечатление на всех, кто его знал. И на протяжении долгих семи лет смерть твоего отца была твоей жизнью… Она стала частью тебя, ты размышляла над ней, жила с ней, тонула в ней, была запятнана ею — и теперь тебе будет очень трудно уйти, убежать от нее. Но ты должна уйти и встать на собственные ноги — или ты потеряешь себя… Хелен! — резко рявкнул он, будто пригвоздив ее к месту грубым, жестоким взглядом, — послушай меня! Твое детство, Вудсон-стрит, когда ты терпела пьяные выходки своего отца, готовила ему еду, ухаживала за ним, кормила его, одевала и раздевала его… Я знаю об этом все, я все это видел и вижу сейчас! — он сделал паузу, глядя на нее, а затем внезапным жестом как бы отвел от себя нечто невидимое обеими своими толстыми руками. — Все это закончилось, сделано, прошло навсегда! Это больше не принесет никакой пользы, это больше не сработает, это больше не вернется. Забудь об этом!

— О, я не могу! Я не могу! — отчаянно вскрикнула Хелен. — Я не могу сдаться… я не могу позволить ему уйти… он все, что у меня осталось! Доктор Макгайр, — искренне сказала она, — когда-то давно, когда я была девочкой лет десяти и вы впервые пришли, чтобы вывести папу из его очередного ужасного запоя, я была готова просто молиться на вас! Я всегда чувствовала в глубине души, что вы один из самых замечательных людей — самых замечательных врачей — в мире! Я всегда чувствовала, что в конце концов вы могли бы сделать что-нибудь… совершить чудо… вернуть его. Ради бога, не отворачивайтесь от меня сейчас! Сделайте что-нибудь — все, что в ваших силах, — но только спасите его, спасите его!

С минуту доктор молчал, ничего не отвечая, просто глядя на нее своими усталыми глазами с проступившими сосудами. А когда он заговорил, его голос был наполнен таким тихим отчаянием, которого она еще никогда не слышала.

— Спасти его? — переспросил доктор. — Бедная девочка, я, по большому счету, никого не могу спасти — никого и ничего, даже самого себя…

И вдруг она увидела, что это правда; она увидела, что он уже потерян, что он кончился, растратил себя и что он знал это. Его грубое опухшее лицо пошло большими пятнами, темными, с фиолетовым оттенком, в глазах уже таилась тень смерти; знание о смерти с невыразимой усталостью покоилось во всем его дородном теле, было слышно в быстрых, коротких, хриплых вдохах и выдохах. Она увидела, что доктор скоро умрет, и, ошеломленное этим знанием, ее сердце разрывалось от раздирающей жалости, как будто кто-то воткнул нож и повернул там; день лишился всей яркости красок, и на какой-то момент ей показалось, что вся сущность, вся структура ее жизни пропала и ушла навсегда.

День был сияющий, полный золота, сапфиров и блеска; в отдалении, на востоке, Хелен видела прелестный, с детства знакомый зеленый цвет холмов. Умом она понимала, что ничего не изменилось, и все-таки даже яркость этого дня немедленно потускнела и показалась ей банальной. Казалось, эти яркие краски так прекрасны нарочно, только лишь для того, чтобы подчеркнуть убожество и обшарпанность ржавого цвета зданий и улицы перед ней. Этот яркий свет наполнил ее неясной тревогой и чувством стыда: он, казалось, разоблачал ее, неприкрыто показывал все ее недостатки, и Хелен инстинктивно сбежала от этого света в аптеку, где были прохлада, искусственные огни и веселье, шум голосов и знакомые ей люди. И она знала, что большинство из них пришли сюда по той же причине — это место дало им своего рода убежище, пусть недолгое и убогое, от обнажающей яркости дня, от гложущего их чувства неуловимой неуверенности и стыда, потому что «это было единственное место, куда они могли пойти».

Несколько молодых людей, две девушки и мальчишка, пробирались среди занятых столов к одному из зеркальных киосков у стены, где их ждали еще один юноша и одна девушка. Когда они приблизились, она услышала их протяжные голоса, их «милую болтовню в негритянском стиле», как она презрительно сформулировала у себя в голове: пресная, бедная скороговорка, полная монотонных повторений, как будто юнцы бормотали какие-то заклинания, бессмысленная, дешевая, абсолютно вульгарная. Как будто они и не люди вовсе, а монстры, маленькие уродцы из какого-то гномьего племени, подумала Хелен; она продолжала слушать их отстраненно, с явной антипатией и презрением.

Одна из девушек — та, которая уже была внутри, — знала остальных с интонацией, полной игривого протеста, своим «милым», манерным, пустым голоском:

— Эй! Во-от вы все! Где-е вы были! Давай сюда-а, парня-ага! — восклицала она суетливо, с упреком, обращаясь к приближающемуся юнцу. — Мы уж вас обыскались! Чо-о вы там у себя де-елали, а-а? — кричала она со смесью упрека и любопытства в голосе. — Мы уж вас жда-али, жда-али тут, уж ду-умали, вы ва-аще не приде-ете! Уж было за-абить собира-ались!

— Де-етка! — так же протяжно отвечала другая девица, сопровождая свои слова вялым движением руки, демонстрирующим полнейшую беспомощность и готовность сдаться. — И не говори-и! Я думала, мы ва-аще оттуда никогда не уйдем… Эта тетка, Джо-ордан, пришла навестить мама-ашу, как раз когда мы с Джимом уже собира-ались уходить! Де-етка! — снова это томное движение, полное наигранной усталости и беспомощности, — когда эта мерзкая те-етка начина-ает болтовню, все, уж то-очно пиши пропа-ало! Никто не может и сло-ово в ее болтовню вста-авить. Я ва-ам говорю! — она слегка повысила голос, повторяя все тот же вялый жест. — В жи-изни не слышала сто-олько болтовни! Это са-амая болтливая женщина на све-ете, вот так-то. Вы бы просто у-умерли, если бы могли видеть лицо Джима! Я ду-умала, он прям в обморо-ок сва-алится, прежде чем мы оттуда убере-емся!

— Леди, — сказал Джим, который до сих пор не участвовал в разговоре, — вот именно! Чи-истая правда! Это такая болтли-ивая тетка! И я имею в виду, возможно, потому что это точно, чи-истая правда! — мальчишка протянул эти слова с интонацией этакой дерзкой шутливости, а затем огляделся с самодовольней ухмылкой на молодом, гладком пустом лице, чтобы убедиться, что эта его демонстрация остроумия была замечена и должным образом оценена.

И Хелен, проходя мимо, продолжая улыбаться и рассеянно пощипывая подбородок, почувствовала вдруг к этим молодым людям усталое отвращение, к тому же с оттенком какой-то горькой и почти личной неприязни.

«Ужасные маленькие выпендривающиеся, насквозь фальшивые девицы… Смешно выглядящие маленькие мальчики… ничего не делают, а только болтаются здесь, лентяйничают и сплетничают… гуляют по улицам туда-сюда да пьют кока-колу, и так весь день, день за днем… Подумать только, а ведь такая жизнь казалась мне замечательной, когда я была ребенком… Я так любила наряжаться и выходить сюда, в центр города, где был папа… Но как же, оказывается, скучно, дешево и уныло все это!»