Однажды ночью в июне, около трех часов угра, Хью Макгайр сидел за своим столом в маленьком кабинете, приткнувшемся слева от вестибюля в больнице Алтамонта, учреждении, в котором он был главным врачом и основным владельцем. Дородное распухшее тело Макгайра было втиснуто во вращающееся кресло; он наклонился вперед, его толстые руки покоились на столе, который представлял собой старомодное бюро с деревянной шторкой, с рядом небольших гнезд для бумаг наверху и с двумя параллельными рядами ящиков внизу. В пространстве под столом, между толстыми ногами хирурга, пряталась бутылка кукурузного виски емкостью в галлон.

А на столе лежала стопка писем, которые были доставлены к нему накануне. Письма были написаны одному из коллег Макгайра, некоей очень красивой леди, жительницей Алтамонта, о которой стоит лишь сказать, что она не была женой Макгайра и что он знал ее в течение уже очень долгого времени. Этот огромный человек — как ни странно, не только преданный отец и верный муж, но и существо, чья преданность своей семье была отчаянно усилена горьким чувством его единственного случая неверности, — был в течение многих лет одержим одной из тех уникальных, фатальных и неизлечимых страстей, которые такие великие личности чувствуют только один раз в жизни, всего к одной женщине. Теперь это навязчивая страсть, эта сумасшедшая верность ушла, будто взорвалась, в один момент, не выдержав паутины слов на странице, пакета с порванными письмами в руках женщины. И теперь это чувство превратилось в флегматичную, тупую, неизлечимую тоску, вызвавшую у доктора желание жестоко и целенаправленно напиться. С тех пор как Макгайр обнаружил эти письма на своем столе, вернувшись в семь вечера после визита к больному Ганту, он не покидал свой офис, и более того, даже не двигался в своем кресле: только время от времени с болезненным ворчанием нагибался, шарил между ног своей жирной рукой в поисках бутылки, а затем, торжественно держа ее, будто медведь в лапах, делал огромный долгий глоток ужасно крепкой, огненной бесцветной жидкости. Он прикладывался к бутылке очень часто, и теперь она уже была на две трети пуста.

Доктор все читал и читал, его рот был приоткрыт, сигарета прилипла к утолку толстой нижней губы, и весь его смешной вид говорил об ошеломленном пьяном изумлении. Вся больница давно спала, и в маленьком офисе не раздавалось ни звука, кроме тиканья часов и быстрого, хриплого, затрудненного дыхания Макгайра. Когда он заканчивал читать письмо, он аккуратно складывал его, клал обратно в конверт, потирал толстыми пальцами свою жесткую коричнево-рыжеватую щетину, покрывавшую большую часть его одутловатого, нездорового лица, с болезненным ворчанием хватался за стеклянную бутылку, выпивал и открывал следующее письмо.

Время от времени он откладывал письмо, не дочитав до конца, брал ручку и начинал что-то писать на широком листе бумаги с больничными реквизитами, которых на столе была целая стопка. Макгайр писал, не переставая читать, медленно, мучительно, тщательно, со старательно сконцентрированной пьяной внимательностью, не издавая ни звука, кроме мелкого, аккуратного царапанья пера в его толстых руках, и быстрого, хриплого, затрудненного дыхания; он низко наклонялся над столом, и его сигарета комично свисала, прилипшая к краю толстой нижней губы.

Макгайр перечитывал письма снова и снова, медленно, старательно, торжественно. Опухший, толстый, неподвижный, беззвучный (кроме звука частого затрудненного дыхания), он смотрел с пьяной жестокостью на страницы, которые близко подносил к покрасневшим глазам. Он прочитал каждое письмо не меньше десятка раз в эту долгую ночь. И каждый раз, когда он заканчивал читать, он аккуратно складывал бумагу толстыми пальцами, клал обратно в конверт, нагибался и шарил между своими толстыми ногами с болезненным ворчанием, наконец, нашаривал бутылку и долго, большими глотками пил.

Казалось, будто каленым железом обожгли его сердце, будто воткнули нож и несколько раз повернули там; алкоголь горел в его крови и желудке и каждый раз, когда он заканчивал читать очередное длинное письмо, он ворчал, опять тянулся к бутылке, а затем медленно и мучительно начинал царапать какие-то слова на бумаге.

Доктор делал это по крайней мере десяток раз за ночь, и каждый раз, написав буквально несколько строчек, он с нетерпеливым ворчанием комкал бумагу в тугой шарик и отшвыривал его в сторону, в корзину для бумаг. Теперь, в начале четвертого утра, он писал постоянно; в комнате не было ни звука, за исключением быстрого хриплого дыхания мужчины и царапанья его пера по бумаге.

Надо сказать, что изучение этих комков бумаги, в том порядке, в котором они были написаны, превосходно показало бы последовательную смену состояний и чувств этого человека. Первая бумажка, которая была написана сразу после открытия доктором писем, содержала всего несколько быстро нацарапанных слов без знаков препинания, без всякой грамматики и согласованности, со следами резко оборванного движения пера, и слова эти были такие, простые и выразительные: «Ах ты сука проклятая грязная шлюха чертова лживая проститутка…»

В конце стояла чернильная клякса и какие-то неразборчивые каракули; лист был скомкан и выброшен в корзину.