Он часто ходил в гости к Женевьеве на протяжении последующих нескольких месяцев. По мере того как его знакомство с этой семьей становилось все ближе, острота его желания соблазнить девушку снижалась и постепенно вытеснялась экстатической и ненасытной радостью. Он чувствовал, что никогда в жизни у него не было такого невероятного, длительного и непрерывного развлечения: он мог по несколько дней ликующе обдумывать приближающийся визит, каждый раз ткать все новые, еще более нелепые небылицы, которые он им скармливал; а потом, идя по улице, вдруг заливался неудержимым смехом, вспоминая сцены своих прошлых посещений, все эти интонации, жесты, очевидную искусственность поведения матери и дочери.

Он был очарован, будто околдован, его ум ежедневно кишел новыми чудовищными прожектами, его сердце дрожало в тесной клетке нервного ликования, когда он думал о бесконечном богатстве абсурда, которое было приготовлено для него в этом доме. Его мораль, его совесть спокойно спала: он думал об этих троих не как о людях, а скорее как о неких монстрах, кривляющихся специально для его развлечения. В нем еще не сформировалось отвращение к жестоким бездумным розыгрышам, которые популярны у молодежи, чтобы указать ему на недопустимость его собственного поведения. Он был схвачен и унесен бурным приливом своего невероятного приключения и ни о чем другом он попросту не думал.

Всю зиму, а потом и всю весну Юджин ходил в гости к этой маленькой семье в пригороде Бостона. Затем он устал от этой игры и этих людей также внезапно, как эту игру и начал, — со всей той страстной скукой, усталостью и нетерпимостью, на которую способен только молодой человек. И теперь, когда все уже заканчивалось, он наконец почувствовал стыд за ту роль, которую он сыграл в этой ситуации, и за то высокомерное презрение, которое он позволил себе испытывать к этим людям.

Кроме того, он знал, что Симпсоны тоже наконец-то осознали смысл его поведения и увидели, что, он над ними насмехался. И когда они увидели это, вся семья вдруг прониклась удивительным спокойным достоинством, на которое, по мнению Юджина, они вообще не были способны и которое позже он не мог забыть.

Однажды вечером, когда он ждал в гостиной, пока девушка спустится, в комнату вошла ее мать, некоторое время постояла, спокойно глядя на молодого человека, а затем заговорила:

— Вы были вхожи в наш дом на протяжении некоторого времени, — сказала она, — и мы были всегда рады видеть вас. Вы понравились моей дочери, когда она только познакомилась с вами, да собственно говоря, вы ей и сейчас нравитесь… — медленно продолжала женщина, с явным трудом и в смущении. — Ее благополучие значит для меня больше, чем что-либо в мире, я сделаю все, чтобы уберечь ее от бед и несчастья. — Она еще помолчала, потом, наконец, сказала прямо: — Я думаю, что у меня есть право задать вопрос: каковы ваши намерения касательно Женевьевы?

Он сказал себе, что эти слова смешны, что они прекрасно вписываются в комический, бурлескный образ этой семьи, и все же теперь он вдруг обнаружил, что не в состоянии смеяться над ними. Он смотрел на огонь в камине, не зная, что ответить, и по прошествии некоторого времени сумел лишь пробормотать:

— Да нет у меня никаких намерений касательно ее.

— Ну вот, — ответила женщина тихо, — это все, что я хотела узнать… Вы, молодой человек, — продолжала она медленно после паузы, — очень умный и интеллигентный, но есть еще уйма вещей, которых вы не понимаете. Теперь я знаю, что мы выглядели смешно в наших глазах и вы хорошенько позабавились, наблюдая за нами… Я не знаю, почему вы решили, что насмехаться над нами приятно, но я думаю, вы еще доживете до того дня, когда вам станет стыдно за этот поступок. Нехорошо насмехаться над людьми, которые полюбили вас и искренне старались быть вашими друзьями.

— Я знаю, что это нехорошо, — признал Юджин и пробормотал: — Мне уже за это стыдно, и я хотел бы извиниться.

— Тем не менее я не могу поверить, — продолжала мать Женевьевы, — что вы, мой мальчик, из тех, кто мог бы сознательно принести горе и беды тем, кто никогда не причинял вам никакого вреда… Единственная причина, по которой я вообще говорю вам все это, — ради моей дочери!

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — попросил Юджин. — Теперь я прошу прощения за свое поведение, но вы знаете: что сделано, то сделано. Я уйду и больше не вернусь. Но сперва, прежде чем я совсем уйду, я хотел бы увидеть ее и сказать ей, что очень сожалею.

— Да, — сказала женщина, — я думаю, так и надо сделать.

Она вышла, а через несколько минут спустилась Женевьева, вошла в комнату, и он попрощался с ней. Он попытался загладить свою вину перед ней, неуклюже извиняясь, но она ничего не сказала. Все время, пока он говорил, девушка стояла неподвижно, будто оцепенев: губы плотно стиснуты, ладошки сжаты в кулаки, в глазах слезы, которые она то и дело смаргивала с ресниц.

— Ладно, что ж, — сказала она наконец, подавая ему руку. — Я прощаюсь с вами, не тая на вас обиды… В один прекрасный день… когда-нибудь, — ее голос прервался от сдавленных рыданий, и она яростно заморгала. — Я надеюсь, что вы поймете… Ох, ну все, прощайте же! — воскликнула она, резко отворачиваясь. — Я не сержусь на вас больше… и я желаю вам удачи… Вы так много всего знаете, не так ли? И настолько умнее, чем мы, не так ли?.. Но мне все равно становится жаль вас, когда я думаю, сколько всего вы еще будете вынуждены узнать… и через что вам придется пройти, прежде чем вы это узнаете…

— Прощайте, — сказал Юджин.

Он больше никогда не видел никого из них, но никак не мог их забыть. Годы шли, и воспоминания обо всей их глупости, фальши, лицемерии удивительным образом изменились и смягчились, а воспоминания, которые, напротив, стали более яркими и отчетливыми, были воспоминаниями о маленькой семье, одной из миллионов ютящихся под огромными вечными небесами, которые изгибаются над нами; потерянных в темноте безымянных и бесчисленных жизней в одинокой глуши, каковой является Америка, сгрудившихся в кучку против этих гигантских противостоящих им сил, в поисках уюта, тепла и любви, с таким мужеством, такой искренностью и целостностью, которые не умирают и никогда не забываются.