Должен ли человек умереть в твоем сердце прежде, чем его гниющая плоть полностью истлеет в земле, и прежде, чем органические жиры и жидкости перестанут давать жизнь его растущим волосам? Стоит ли разом покончить со всем нагромождением чепухи, связанной с человеком? Должен ли брат уйти из памяти брата прежде, чем черви уйдут из его тканей? Это тема, имеющая большое значение, на эту тему должны быть приняты законы и должна существовать наука, которая готовила бы человека к грядущим потрясениям. И внезапно из его грез о времени, в котором он жил, он пробудился и немедленно, подобно человеку, освобожденному от заклятья, которое удерживало его в плену многие годы в какой-то чужой земле, он вспомнил о доме с нестерпимым ощущением боли и потери, потерянного мира собственного детства и ощутил странное и горькое чудо жизни, и не имел слов для того, что хотел сказать.

Этот потерянный мир возвращался к нему много раз, и часто без причины, которую он мог бы проследить или исследовать: голос на грани слышимости, наполовину произнесенное слово, лист, свет, который вспыхнул, погас и снова вспыхнул. Всегда, когда этот утраченный мир возвращался, он приходил внезапно, подобно пронзающему живот клинку, во всем богатстве прошлого — живого, цельного и волшебного, каким оно было всегда. Неважно, в какое время и по какому поводу его навещало прошлое, в такие моменты он мог слышать громкий голос отца, снова звучащий в доме, его терпеливые, поглощавшие пространство шаги, когда тот, бормоча что-то, выходил из-за угла дома в час пополудни много лет назад.

Затем он снова слышал голос своего умершего брата; с черным ужасом и ощущением нереальности вспоминал. что Бен мертв, но все не мог поверить, что тот умер, или что вообще когда-то у него был брат — теперь уже потерянный друг. Бен приходил к нему в такие моменты со сверкающей и невыносимой реальностью. Юджин снова слышал обращенные к нему слова, видел суровый и хмурый взгляд серых глаз брата, его насмешливое, гордое и живое лицо, и всегда, когда приходил Бен, это было так: он видел брата как единственный образ какого-то забытого краткого мгновенья в прошлом, памятного по слову, жесту, действию; и всю жизнь Бена, пожалуй, можно было собрать из сияющих образов ушедшего времени и утраченных моментов. Внезапно Юджин оказывался там, в странном краю, глядящим вверх из темноты своей кровати, снова слушая голос брата и живя в самом далеком, горьком и чудном времени.

Когда Бен приходил к нему, он появлялся в рамках какого-то одного образа из числа тех сверкающих образов, что с некоторого времени начинали терзать его память сильнее и сильнее, как бы дистиллируясь из общего потока воспоминаний. Это была своего рода награда за борьбу, что вела его душа, подверженная Фаустовой страсти к наслаждению мгновеньем, с его слегка безумным рассудком, склонным к предвидению, — так течение времени десятков тысяч дней и ночей сжималось, собиралось и концентрировалось в одну яркую вспышку. И образ, в котором теперь приходил Бен, выглядел так: он видел своего брата стоящим в окне в красном свете уходящего дня, и вся странная и трагическая легенда о его судьбе была написана на его челе, и все, что человек мог бы когда-нибудь увидеть, узнать или понять о жизни своего умершего брата, было в этой картине.

Горько и прекрасно, никакой насмешки. Бен остановился у окна в краткую минуту передышки, его сильные, тонкие пальцы уперлись в поджарые бедра, грозно прищуренные серые глаза с горечью и презрением смотрели на смеющиеся лица в толпе. Еще мгновение он хмурился, а потом отвернулся от толпы. Ожесточенное худощавое лицо прекрасной формы пылает от возмущения, коротко подстриженная голова резко вздернута вверх и назад; он смеется коротко и с сожалением, когда говорит с невидимым собеседником, который был его вечным наперсником и свидетелем его насмешек.

— О, мой бог! — сказал он, кивая головой в сторону толпы. — Только послушай, а?

…А люди в толпе смотрят на него, их лица смеются, они полны воодушевления, и их ничуть не ранит его презрение. Они смотрят на него с какой-то тайной и невысказанной нежностью, которую странный и горький привкус его жизни всегда пробуждал в людях. Они смотрят на него с верой, гордостью, с восторгом, уверенностью и любовью, которые в каждом возбуждает его присутствие. И как если бы он был единственным воплощением их тщетных, необоснованных, излишне оптимистичных надежд, как если бы он был самой властью, а не беспомощным посредником, в желаниях, которые они страстно хотят видеть исполненными, они кричат ему в своем безрассудном воодушевлении: «Ну ладно, Бен! Покажи же нам хит сейчас! Нам нужен удачный удар, нам нужен сингл[36]! Сингл это все, что нам нужно, парень! Пусть будет сингл!» А другие кричат столь же громко и воодушевленно: «Уничтожь его! Устрой головомойку!»

Однако через некоторое время толпа, чувствуя наэлектризованное возбуждение и угрозу решающего конфликта, постепенно успокоилась и ждет, затаив дыхание, с громко бухающими сердцами; множество глаз напряженно следят за Беном. А где-то в тысячах миль к северу отсюда, где-то в алеющем, косом, быстро гаснущем свете октябрьского дня, где-то за нескончаемыми полями и ущельями, лесами, холмами и низинами Америки; за бескрайними коричневыми землями, скошенными лугами, обширными дикими пространствами, щедрыми, необработанными и неогороженными расстояниями; знакомыми, домашними, бесплодными, суровыми, странным образом западающими в память декорациями к сценам из истории нации; где-то в бодрящем, налитом воздухе, в туманном свете, в вихрях золотистой пыльцы щедрого и беспечного урожая Америки; где-то далеко в сердце поднимающегося до небес, дымчато-золотого, восхитительного северного города, в тысячах миль от глаз Бена и зрителей — изящная правая рука великого питчера, бейсбольного подающего Мэтьюсона мелькает молниеносно, подобно кончику хлыста. А напротив него стоит Спикер, человек-грейхаунд, похожий на борзого охотничьего пса, быстрый, как бегущий олень, зоркий как ястреб, стремительный в нападении, как кошка. И потрясающе огромные трибуны, забитые до самых крыш громоздящимися рядами крохотных белых лиц, сейчас все затаили дыхание, молчаливые и внимательные, и разом сконцентрировались на двух этих мужчинах, точно так же, как и мысли, сердца, зрение людей повсюду в маленьких городках Америки; и зрители на трибунах жмутся к самым дальним границам поля, проникаясь общим ощущением силы, расстояния, пространства, вливаясь в орду бесчисленных жизней, сплавленных в некое единство, настолько громадное и потрясающее, что оно взрывает границы нашего понимания и кажется нам нереальным, похожим на сон, даже тогда, когда мы видим его своими глазами.

Все это зрелище невероятно стремительно, целостно и красиво. Как восхитительна в своей красоте и стройности замысла эта картина возвышающихся трибун, узор из сорока тысяч лиц, неизменное бархатное геометрическое совершенство игрового поля, и маленькие стройные фигурки игроков, стоящие на нем, одинокие, напряженные и ждущие на своих местах, отчаянно одинокие человеческие атомы, окруженные стеной безымянных лиц! А самое невероятное — это свет, чудесная игра света, тени и переливающихся оттенков: морозно-голубой свет стремительно скользит по высоким трибунам, там перетекает в глубокий фиолетовый, а оттуда триумфально движется по бархатному полю до места подающего, придавая происходящему особую, одинокую, несравненную красоту.

Отбивающий стоит, помахивая битой, на своем месте, в мрачном ожидании, согнувшийся и напряженный; кэтчер, ловец, тоже весь согнулся и изготовился; судья, наклонившись и сцепив руки за спиной, усиленно вглядывается вперед. Всех троих укрывает косая тень холодно-голубого цвета; и только подающий, выделяющийся своим одиночеством и спокойствием, безнадежный и покинутый в этом одиночестве, освещен золотисто-алым, быстро гаснущим светом: этот косой, какой-то роковой свет необычайно четко очерчивает его фигуру, придавая ей и решительность, и отчаяние, и своего рода одинокую гордость. В то же время, глубокий сиреневый свет быстро распространяется из всех углов поля в центр, заполняя собой все пространство; а вдалеке виднеются туманный, золотой октябрьский отсвет и высоченные башни потрясающего города. Сцена эта незабываемая по своей красоте, опьяняющая, впечатляющая своими размерами и невероятной композицией; и все же для непосредственного зрителя она представляет собой настолько подавляющее, чрезмерно масштабное зрелище, что сомнительно, что он смог бы почувствовать всю ее тайну, красоту и странную прелесть, как чувствует ее невидимая и невидящая публика в маленьком городке.

И вот теперь толпа, стоящая на улице, ощущая угрожающее приближение решающего момента, постепенно затихла, напряглась и затаила дыхание. Бен в окне плотно надвинул наушники, его голова наклонена, взгляд серых глаз стал еще более хмурым, как будто он внимательно прислушивается. Он резко говорит что-то молодому парню, стоящему у табло на помосте, в комнате за его спиной. Потом Бен нервно защелкал пальцами, парень сунул ему картонную табличку, он быстро взглянул на нее и вернул обратно, раздраженно воскликнув:

— Нет, нет, нет! Я сказал, нужен страйк на первой базе! Черт побери, Мак, от тебя столько же помощи, как от деревянного индейца[37]!

Молодой человек, стоящий на помосте, тут же сует ему другую табличку. Бен быстро взял ее, вытащил старую табличку из сложной конструкции, представляющей собой проволочную рамку и в ней своего рода сетку из столбцов и строк, выставленную в окне (поскольку действие происходит еще до эпохи электрических табло, в бейсболе тогда знали только такую неуклюжую и сложную систему, в которой каждый страйк, бол, замена игроков, удар на базу — любое возможное движение или событие, которое может произойти на поле, — таким вот образом показывалось посредством табличек с напечатанным текстом), и вставил в строчку новую табличку на место той, которую только что вытащил. Толпа немедленно реагирует резкими и громкими одобрительным возгласами. Бен бросает резкие и раздраженные реплики в темноту комнаты, угрюмому юноше по имени Фокси, и Фокси вылетает наружу с новой табличкой, на которой написано имя игрока, вступающего в игру. Фокси быстро достал из сетки имя покидающего поле игрока, затолкал на место прежней новую табличку, и на этот раз сторонники команды-противника в толпе разразились воплями восторга, узнав имя пинч хиттера[38].

И вот теперь на улице стоит возбужденный гул голосов и приглушенный шум спора. Люди, с такой странной и трогательной преданностью разделившиеся на две стороны и защищающие достоинства двух команд, которых они даже никогда не видели вживую, страстно обсуждают, отвергают, выносят какие-то весьма уверенные суждения, делают прогнозы о дальнейшем развитии игры, которые, совершенно очевидно, нелепы и абсурдны для подобных командных игр, где ничего нельзя предсказать и так много зависит от фортуны, шанса и возможностей данного момента.

В первых рядах, немного справа, если смотреть со стороны Бена, который находится к толпе лицом, хорошо одетый человек лет этак шестидесяти взволнованно обсуждает перспективы игры с несколькими своими товарищами. Это Фэгг Сладер, гражданин, известный в этом городе всем и каждому. Он сколотил состояние, как подрядчик, и отошел от дел несколько лет назад: часть своих богатств он вложил в два или три больших офисных здания и теперь живет на доходы от них.

Это нервный, энергичный мужчина среднего роста, с седеющими волосами, коротко подстриженными усами и сухим, немного вогнутым, конопатым лицом, характерным для многих американцев его возраста. Человек, который до недавнего времени не знал ничего, кроме тяжелой работы с самого детства, теперь, в годы праздного досуга, обнаружил в себе восторженную любовь к бейсболу, которая доходила до одержимости.

Он не только подарил городу бейсбольное поле (которое, разумеется, носит его имя), но также является президентом местного клуба, и ежегодно безропотно оплачивает все его расходы. В течение игрового сезона он дышит бейсболом, думает и говорит о нем целыми днями: каждый матч он сидит, наклонившись вперед на скамье за основной базой, в позе жадной сосредоточенности, время от времени выкрикивая советы игрокам и подбадривая их своим торопливым, заикающимся, высоким голосом, необычайно звучным и пронзительным; а если даже он не может присутствовать на игре, то после приходит на площадь перед пожарным отделением, въедливо обсуждая каждую деталь матча со своими закадычными друзьями и задавая жадные, торопливые, многочисленные вопросы молодым красношеим игрокам, играющим в его команде (по отношению к ним он испытывает благоговение и восхищение, свойственное скорее школьнику, чем пожилому степенному человеку).

И вот теперь этот человек, который, несмотря на запрет его врача, курит двадцать — тридцать крепких черных сигар в день (на самом деле, его вообще никто никогда не видел без сигары в пальцах), что-то говорит громко, так, что его голос слышен всей толпе, страстно, быстро, заикаясь, мужчине со спокойными и приятными манерами, который стоит за его плечом. Это помощник руководителя пожарного отделения по имени Бикетт.

— Джим, — говорит мистер Сладер страстно и взволнованно. — Я… я… я вот что тебе скажу! Вот что я думаю, да… Если… если… если Спикер снова п-п-появится на поле с игроками на базах, я… я… я просто уверен, что Мэтти в-в-в-выведет его из игры — клянусь тебе! Что ты об этом думаешь? — спросил он требовательно, страстно и отрывисто.

Мистер Бикетт отвечает не сразу: сначала он медленно и устало вытаскивает сигарету, бросает ее в водосток, а затем что-то отвечает тихо, спокойно и неопределенно. Впрочем, этот ответ, похоже, вполне удовлетворил мистера Сладера, поскольку он не обратил на него внимания. Он тут же сунул в рот пожеванную сигару, которую держал в своих коротких, толстых пальцах, отрывисто, энергично и крайне решительно кивнул головой, и снопа заговорил, заикаясь:

— Ну… я… я… я просто уверен, что именно это он с-с-с-собирался сделать: я… я… я не думаю, что он вообще б-б-б-боялся этого парня! Я… я… я думаю, он знает, что он может вывести его из игры в л-л-л-любой момент, когда ему этого захочется!

Юджин (в тот момент он еще совсем мальчик), стоя в толпе, оглядывается вокруг — он знает всех. Здесь и другие мальчики его возраста, и парни постарше — его коллеги-разносчики по утренней работе, его школьные друзья, мальчики-посыльные из аптек, различных лавок, ателье, сыновья более богатых и знаменитых жителей города. Здесь мальчики из восточной части города, из которой родом он сам и в которой стоит дом его отца — более старой, знакомой, невзрачной и по некоторым причинам более радостной для него и придающей уверенность части города — а почему так, он и сам не знает, не может сказать. Возможно, потому, что холмы вдоль восточных границ города как-то ближе и теплее, так, что их почти можно достать рукой. А западная часть города выходит на огромные пространства меж высоких холмов, дальние вершины гор Смоки-Маунтинс, которые местные фамильярно называют просто Смоки, теряющиеся вдали на западе, и это все дает ощущение колоссального одиночества, навязчивого безысходного отчаяния неведомых расстояний, под одиноким алым светом могучего, уходящего солнца.

Но сейчас солнце с его древним алым светом быстро клонится к горизонту, толпа ждет тихо и напряженно, уже с налетом сожаления, со смирением и зимой в сердце, поскольку лето закончилось, игра заканчивается и снова приходит октябрь. В окне, куда уже падают красные косые лучи солнца, Бен двигается стремительно, ставя на место новые таблички, вытаскивая прежние, хмурясь, щелкая жесткими белыми пальцами, что-то отрывисто и грубо, раздраженно говорит суетливым фигуркам, бегающим по полу и выполняющим его распоряжения. Игра — последняя игра в серии — резкая, скупая, соревнование между командами особенно ожесточенное. Никто не может сказать до сих пор, как будет развиваться сценарий, какая сторона выиграет, когда это закончится, но эта фатальности косого алого света, предостерегающая угроза мороза, роковая несомненность победы и поражения, наполняют сердца зрителей всей печалью и сожалением, которые они только могут принести человеку.

Время от времени дикий внезапный восторг охватывает замершую в ожидании толпу, когда происходит что-то, что возрождает их надежду на победу; но большую часть времени они напряжены и молчаливы, все в ожидании, что вот-вот произойдет нечто критическое и игра быстро закончится.

За Беном во вращающемся кресле, развернутом лицом к толпе, мальчик видит подагрическую фигуру мистера Флуда, хозяина газеты. Он тяжело наклонился вперед, его толстые апоплексические пальцы вцепились в колени, рот приоткрыт; грубое, с обвисшими щеками, испещренное багровыми прожилками лицо и выпученные глаза обращены к толпе с неизменным выражением тихого изумления. Время от времени, когда толпа разражается громкими воплями восторга, выражение свирепого изумления на грубом лице мистера Флуда явно и потешно усиливается, и он своим хриплым флегматичным голосом задает Бену один и тот же дурацкий вопрос:

— Кто это сделал?.. Почему они все кричат?.. Кто сейчас впереди?.. А что случилось сейчас, Бен?

Некоторое время Бен не отвечал, дикая мрачность в его серых глазах становилась все глубже от обуревавшего его гнева, и, в конце концов, ожесточенно ругаясь, он сказал:

— Проклятье, Флуд! Кто я по-вашему — чертова газета в полном составе? Ради всего святого, вы что думаете, мне больше делать нечего, кроме как отвечать на ваши чертовы дурацкие вопросы? Если вы хотите знать, что происходит, идите вниз, туда, где стоят все!

— Ну, Бен, я просто хочу знать, как… — хрипло, тяжело и глупо начал мистер Флуд.

— О, ради бога! Вы только послушайте! — мрачно и презрительно усмехаясь, говорит Бен, демонстрируя свое презрение невидимому собеседнику, и, качая головой из стороны в сторону, глядит на обрюзгшую фигуру своего работодателя.

— Эй, там! — говорит он, наконец, с раздражением. — Ради бога, кто-нибудь пойдите и скажите ему, какой сейчас счет, тогда он перестанет страдать! — и, мрачно ухмыляясь, он снова резко говорит что-то в микрофон, и вставляет в рамку очередную табличку.

И внезапно поднялась суета, фигуры в окне забегали перед застывшей толпой, и ожесточенная, захватывающая игра закончилась! В убывающем свете, в расплывчатых тенях, далеко-далеко, в великом северном городе, сорок тысяч крохотных лиц, составляющих странный узор, наклонились вперед, затаили дыхание, ожидая в этот решающий момент — одинокие, странные и красивые, как вся жизнь, все живущие, и вся судьба человеческая. Игрок стоит на базе, последний взмах его великолепной правой руки, треск удара мяча о биту, белая вспышка вчистую забитого мяча, хит, дикий, внезапный, слитный рев, пара мелькающих ног, бегущих по полю, и игра окончена! И немедленно, там, в сердце города, на огромном стадионе, и по всей Америке, на десятках тысяч улиц, в десятках тысяч маленьких городков, толпа раздробилась, потекла и вскоре совсем пропала! Это цельное, молчаливое и почти нестерпимое одиночество ушло навсегда. Со всем своим трагическим единством оно теперь принадлежит огромному, законченному, неразрушаемому полотну прошлого, наконец переместившись из непроницаемой утробы случайности, которую мы называем будущим, в странную законченность темного времени.

И вот теперь все прошло, толпа разбита, потеряна, взорвалась, и десять миллионов человек поодиночке разошлись по десятку тысяч улиц — куда они идут? Может быть, они идут на свет Венеры, вечерней звезды, который, как говорят, может привести всех существ, живущих на земле, снова к их родному дому: стадо в загон, отца — к его ребенку, влюбленного — к покинутой им любимой — и гордые сердца, потерянные, одинокие на земле — к чему? Чтобы снова шагать по пустынным ночным проспектам, проходя под похожими на луковицы лампами фонарей безжизненных улиц, слегка отвернув лицо, мимо тысячи дверей, чтобы почувствовать снова древнюю безысходность надежды, познать отчаянье, веру опустошения.

И еще минуту, когда толпа уже разошлась, Бен продолжает стоять там, молчаливый, потерянный, с выражением горькой усталости, раздражения и страдания на сером худом лице, одиноко нахмуренным лбом, яростными и насмешливыми глазами. Он стоит, и алый свет убывающего дня касается его блестящих волос, худого, изможденного лица, и освещает весь образ его жестоко израненной, потерянной и насмешливой души, странным образом пророчествуя о его обреченности. И Юджин в этот момент, глядя на своего брата, увидел, словно нож внезапно вошел в его внутренности, с мгновенной окончательной уверенностью, без всякой рациональной причины, доказательства или любого видимого признака, окончание жизни его брата и ответ на главный вопрос его жизни. Смерть уже покоилась на его гордой голове, подобно венцу. В этот самый момент мальчик понял, что Бен умрет.