Однажды Юджин позвонил девушке, о которой говорил дядя Баском. Девушка была застенчивой и осторожной, но юноше понравился ее голос. Когда после некоторых уклончивых слов он попросил ее о свидании, она быстро согласилась, предложив встретить ее завтра вечером на Северной станции: она приезжала в город, чтобы играть на скрипке во время званого обеда. Юноша прекрасно понимал, что ей хочется увидеть его прежде, чем приглашать в свою тихую, скромную гостиную; так что он принял душ, припудрил подмышки и надел новую рубашку, купленную им как раз для этого случая.

Это было в ноябре: шел нудный и холодный дождь. Юджин застегнул свой длинный плащ на все пуговицы и отправился ее встречать. Девушка пообещала, что у нее будет красная гвоздика (это была ее собственная идея), и то, что она подумала об этом сама, сильно его обрадовало. Когда толпы розоволицых жителей пригорода, подобно ледяной реке, влились в натопленный зал ожидания, Юджин начал ее высматривать. Наконец он увидел: девушка шла прямо к нему, поскольку с таким ростом его трудно было с кем-то перепутать. Вначале молодые люди говорили взволнованно, словно опьяненные встречей, но постепенно им все-таки удалось получить первое представление друг о друге.

Она была довольно высокой, стройной девушкой, одетой так, словно ее одежда сохранилась в очень хорошем состоянии с самого начала века. Она носила плоскую, но каким-то образом возвышающуюся шляпку, казалось, она громоздилась на ее голове, как те шляпки, которые носила жена английского короля. На ней было длинное синее пальто, которое расширялось на бедрах и образовывало турнюр и было расшито спиралями и завитками черного шнура; она выглядела респектабельно и несовременно, но костюм и манеры делали ее старомодной и изящной, что нравилось Юджину. Он проводил ее на метро, договорившись о встрече на следующий вечер у нее дома.

Девушка, которую звали Женевьева Симпсон, жила с матерью и братом, грузным молодым девятнадцатилетним увальнем, в доме на две семьи в Мелроузе. Ее мать, маленькая полная женщина с пухлым лицом, чьим обычным состоянием был покой, как и множество других представительниц среднего класса в Америке, мечтала об одном образе жизни, но следовала другому и нашла, возможно, что у этого другого образа жизни есть несколько важных преимуществ, таких как безопасность, общественная значимость, этикет, но преимущества эти не настолько самодостаточны, как она надеялась; она была одной из расплывшихся, брюзгливых, замкнутых, вечно недовольных представительниц белой расы с ничего не выражающими глазами.

Прикрываясь маской светского дружелюбия, что со стороны выглядело карикатурным до абсурда, она освещала свою жизнь и свой мирок злобным раздражением и придирчивым презрением, которые испытывала ко всем и каждому. Глядя на то, как она смеется с пронзительной фальшивостью и всегда в самых неподходящих местах, Юджин сотрясался в грубом хохоте, на что она отвечала еще более энергичным смехом, уверенная в том, что они солидарны в своей потехе над объектом веселья, который, как она предпочитала думать, понятен не всякому.

Она считала, что ее делом было сделать привлекательным для каждого молодого человека красоту и комфорт, которые она создала для своей семьи. И хотя тайное мелочное неудовольствие собственной жизнью было отчетливо написано как на ее лице, так и на лице ее дочери, постепенно проступая сквозь прозрачную маску при любом малейшем поводе для раздражения и горечи, они обе объединились в прелестной живой картине перед лицом всего мира — картине, как чувствовал юноша, в чем-то подобной тем финальным демонстрациям грации и силы, которыми акробаты заканчивают свои выступления, натянутой улыбке покоя и комфорта, словно человек может продолжать улыбаться, подвешенный над сценой за пальцы ног, когда напряжены все суставы, и эта вся доведенная до совершенства фигура потерпит крах в истощающем облегчении в ту секунду, когда занавес скроет сцену.

— Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя здесь совершенно как дома, — сказала она радостно. — Сделайте это место своей штаб-квартирой. Вы быстро поймете, что мы здесь — простые люди, без всякой манерности, — продолжала она, окинув взглядом гостиную и позволив этому взгляду с удовлетворением, хоть и на короткое время, задержаться на полосатых изразцах камина, цветочных вазах на каминной полке, обнаженной кукле, украшенной розовым шарфом, на фортепьяно и репродукциях картин: «Ярмарка лошадей», «Любовники, летящие над штормом», «Рассвет» Максфилда Пэрриша и «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, которые украшали стены. — Если вы любите тихую семейную жизнь, вы всегда желанный гость в нашем доме. О да, здесь все для всех: у нас нет секретов друг от друга внутри нашей маленькой семьи.

Юджин подумал, что, если это было правдой, это было отвратительно; быстрый взгляд на Женевьеву и ее мать убедил его, однако, что было сказано далеко не все. В нем росло сумасшедшее ликование: прежние страстные желания вернулись, чтобы бросить бомбу в мирный лагерь и посмотреть на произведенный эффект. Ему нравилось излагать убийственное мнение мягким голосом доброго христианина, да еще и добавлять в него обыденности, как будто он не сообщает ничего нового, а только высказывает мысли всех здравомыслящих людей — непристойные, бесстыдные и шокирующие, делая это с детской серьезностью, искренностью и наивностью. Голосом, густо укутанным карикатурными страстями, он произнес:

— Благодарю вас, благодарю вас, миссис Симпсон. Вы и представить себе не можете, что для меня значит возможность приходить в дом, подобный вашему.

— Я знаю, — сказала Женевьева с сочувствием, — когда ты находишься в тысяче миль от дома…

— Тысяче! — с горькой иронией воскликнул он, — тысяче! Скорее уж в миллионе миль, — и он замолчал, хотя его душа почти кричала, и ждал, пока они схватят наживку.

— Но ведь ваш дом на Юге, не так ли? — спросила миссис Симпсон с сомнением в голосе.

— Дом! Дом! — с резким смехом выдохнул он. — У меня нет дома!

— О, бедный мальчик! — сказала Женевьева.

— Но ваши родители… Неужели они умерли?

— Нет, — ответил Юджин с печальной улыбкой, — они живы.

Повисло неловкое молчание.

— Они не живут вместе, — спустя минуту добавил он, понимая, что не может больше рассчитывать на мыслительные способности собеседников.

— О-о-о, — сказала миссис Симпсон многозначительно, постепенно повышая и понижая голос, словно на оперной сцене. — О-о-о!

— Отвратительная погода, не правда ли? — заметил Юджин, медленно вынимая из кармана сигареты. — Я бы хотел, чтобы выпал снег, я люблю ваши холодные северные зимы, как только южанин может их любить. Я люблю этот мир ночью, когда он укутан снегом; я люблю теплый, уютный дом, спрятавшийся под тяжелыми ветвями пихт, люблю задернутые шторы, хранящие мягкий свет, люблю книги и прекрасную женщину в доме. Вот некоторые из тех вещей, которые мне нравятся.

— Ничего себе! — сказал брат Женевьевы, и наклонил светловолосую голову. — В чем же проблема?

— Замолчи, Джимми! — крикнула Женевьева.

Ничего не понимая, они смотрели на Юджина весьма напряженно.

— Проблема? — безразлично переспросил он. — Какая проблема?

— У твоих родителей?

— А, — ответил он беспечно, — он ее бил.

— Ого! Он бил ее кулаками?

— О нет. Он в основном использовал ореховую трость. В конце концов, ей это надоело. Моя мать тогда была уже немолодой женщиной — ей было почти пятьдесят, она была уже не столь вынослива, как в юные годы. Я никогда не забуду последнюю ночь, — сказал он, задумчиво глядя на угли. — Мне было всего семь лет, но я все помню очень хорошо. Отец был сильно пьян, и его привел домой мэр.

— Мэр?

— О да, — сказал Юджин небрежно. — Они с отцом — большие друзья. Мэр часто приводит его домой, когда тот пьян. Однако в тот раз он был очень агрессивен. Когда мэр ушел, он бродил по всему дому и крушил все, до чего могли дотянуться его руки, ругаясь и проклиная все вокруг во всю мощь своего голоса. Мама была в кухне и не заметила, когда он вошел. Это его, конечно, взбесило, и он набросился на нее с кочергой. Она поняла, наконец, что столкнулась с критической проблемой, хотя всегда ожидала чего-нибудь подобного. Она была готова, так что просто дотянулась до ларя с мукой и достала револьвер…

— У нее был револьвер?!

— О да, — сказал он небрежно, — мой дядя Уилл подарил его ей на Рождество. Хорошо зная моего отца, он сказал, что пистолет может когда-нибудь пригодиться. Маме пришлось трижды выстрелить в отца прежде, чем он опомнился.

В комнате воцарилась тишина.

— Ого! — наконец сказал мальчик. — Она в него попала?

— Только один раз, — ответил Юджин, бросая сигарету в камин. — Поверхностная рана. Пустяк. Он был на ногах меньше чем через неделю. К тому времени мама, конечно, от него ушла.

— Ну, — сказала миссис Симпсон после еще более долгой паузы, — я никогда не сталкивалась ни с чем подобным!

— Нет, хвала небесам! — пылко сказала Женевьева. Затем продолжила, уже с интересом: — Скажи, твоя мама — сестра мистера Пентленда?

— Да.

— И дядя, который дал ей револьвер, — брат мистера Пентленда?

— Да, — охотно ответил Юджин. — Это все одна семья, — и мальчик внутренне усмехнулся, думая о дядюшке Васкоме.

— Мистер Пентленд кажется очень образованным человеком, — сказала миссис Симпсон.

Похоже, больше сказать ей было нечего.

— Да. Мы заходили к нему, когда искали дом, где мы будем жить, — подтвердила Женевьева. — Он был очень добр к нам. Рассказывал, что когда-то служил священником.

— Да, — ответил Юджин, — он был человеком Господа более двадцати лет. Он — один из самых красноречивых, страстных и одаренных спасителей душ, которые когда-либо вселяли страх в сердца бесчисленных грешников американской нации. На самом деле, я не знаю никого, с кем мог бы его сравнить, если только вернуться на три века назад к Джонатану Эдвардсу, пуританскому богослову, который тихим голосом, подобным монотонно падающей воде, вызывал картины адского пламени настолько реальные, что кожа наиболее впечатлительных фанатиков в первых рядах покрывались ожогами и волдырями. Конечно, Эдвардс говорил обычно два с половиной часа, в то время как дядя Баском благодаря его безумному и прекрасному языку был известен тем, что доводил людей до священного ужаса за двадцать семь минут. До сих пор в психиатрических лечебницах живут люди, попавшие туда из-за его проповедей, — с уважением сказал Юджин. — Надеюсь, — добавил он торопливо, вы не спрашивали его, почему он оставил церковь?

— О нет! — ответила Женевьева. — Мы никогда бы этого не сделали.

— И почему же? — спросила миссис Симпсон прямо, чувствуя, что только сейчас сможет задать этот вопрос и получить на него ответ.

И молодой человек не разочаровал ее.

— Это многовековой конфликт власти и личности, — сказал Юджин. — Несомненно, что вы сталкивались с этим и в своей собственной жизни. Дядя Баском был поэтом, философом, мистиком — у него была душа художника, которая должна выражать божественную любовь и идеальную красоту в материальной форме. Такой человек, как он, не может быть скован мелочной тиранией церковных условностей. Художник должен любить и быть любимым. Он должен быть унесен потоком событий, быть постоянно расширяющимся атомом в ритмичных пульсациях жизненной силы. Кто мог бы знать это лучше, чем дядя Баском, когда он впервые встретил контральто из церковного хора?

— Контральто? — с трудом выдохнула Женевьева.

— Возможно, не контральто, а сопрано, — ответил Юджин. — Это не имеет значения. Существенно только то, что они жили, любили, у них было свое маленькое счастье. Конечно, когда родился ребенок…

— Ребенок! — воскликнула миссис Симпсон.

— Очень бойкий мальчуган. Он весил тринадцать фунтов, а в настоящее время он капитан-лейтенант военно-морского флота Соединенных Штатов.

— А что стало… с ней? — спросила Женевьева.

— С кем?

— С той женщиной… контральто.

— Она умерла… Умерла при родах.

— Но… а мистер Пентленд? — спросила миссис Симпсон прерывающимся от волнения голосом. — Он женился на ней?

— Как он мог? — спокойно и логично ответил Юджин. — Он уже был женат на другой женщине, и внезапно он пропел: «Вы знаете, что я влюблен в другую, так почему же вы не можете оставить меня в покое?»

— Ну, я бы никогда!.. — миссис Симпсон слепо смотрела в огонь.

— Ну, почти никогда, — ответил Юджин, с намеком на Гильберта[35]. — Вряд ли у нее когда-нибудь был «Большой, большой взрыв», — и он пропел гортанно: «О да! О да!» — снова впадая в несколько угрюмую задумчивость и с наслаждением замечая украдкой, как Женевьева и ее мать, сбитые с толку, смотрели на него испуганными взглядами.

— Ну и дела, — Джимми, чьи тяжелые челюсти были подперты кулаками уже минут десять, наконец, выдал вопрос. — Что стало с твоим отцом? Он еще жив?

— Нет, — после небольшой паузы ответил Юджин, — он все еще умирает. — И он внезапно посмотрел на них глазами, в которых светился ужас: — У него рак, — и через минуту закончил: — Мой отец — великий человек.

Они уставились на него в безмерном изумлении.

— Ого! — после паузы присвистнул мальчик. — Тот малый хуже, чем наш старик!

— Джимми! Джимми! — зашептала Женевьева злобно.

Возникла еще одна, очень длинная для семейства Симпсонов и очень тягостная пауза.

— Ага! Ага! — ответил Юджин.

— Полагаю, вы думаете, что это странно, — начала миссис Симпсон с хриплым смехом, который она постаралась выдать за беспечный, — что вы никогда прежде не видели мистера Симпсона?

— Да, — с готовностью соврал Юджин, поскольку вовсе об этом не думал. Но в тот же момент он понял, что это были именно те вещи, о которых думают люди: внезапно перед боевыми порядками этой маленькой семьи, чьи силы были объединены для защиты репутации, он почувствовал себя одиноким, отгороженным от всех. Ему казалось, что он смотрит на них через бойницу всякая их связь с упорядоченной и защищенной жизнью навеки разорвана.

— Несколько месяцев назад мама решила, что она не может больше жить с отцом, — сказала Женевьева с печальной гордостью.

— Конечно, — вмешался Джимми, — ведь он жил с другой женщиной!

— Джимми! — сказала Женевьева грубо.

Внезапно Юджин почувствовал приступ мгновенного насмешливого сочувствия к изгнанному Симпсону затем он посмотрел на белое гневное лицо хозяйки дома и посочувствовал ей: ее кара была с нею постоянно.