И вот теперь в Кембридже, в доме Мерфи на Таунбридж-стрит, Юджин впервые оказался в одном доме с ирландцами и выяснил, что Мерфи совершенно отличаются от всех ирландцев, которых ему приходилось знать прежде, и от всего, что ему приходилось слышать о них, и в чем он был уверен. Он быстро обнаружил, что семья Мерфи является типичными бостонскими ирландцами. Это была семья из пяти человек: мистер и миссис Мерфи, два их сына и дочь. Миссис Мерфи вела дом на Таунбридж-стрит, которым они владели, и сдавала комнаты постояльцам, а мистер Мерфи служил ночным сторожем в пакгаузе у Бостонской гавани, их дочка была машинисткой в ирландском торговом доме в Бостоне, старший сын, Джимми, служил клерком в Бостонском городском совете, а младший сын, Эдди, с которым Юджин общался больше всего, был студентом Бостонского колледжа. В дополнение к хозяевам в доме много лет жили еще двое ирландцев: мистер Финей, молодой человек, который работал в «Реймондсе», универмаге на Вашингтон-стрит в Бостоне, и мистер О'Доул, мужчина средних лет, неженатый, который занимал комнату наверху, непосредственно над той, в которой жил Юджин. Мистер О'Доул был инженером-строителем и очень много пил; иногда целыми днями он был прикован к постели из-за ужасных приступов ревматизма, которые сгибали его, завязывали в узел и скручивали так, что он был не способен двигаться.

Однако семейству Мерфи не были свойственны ни алчность, ни хамство, ни экстравагантные поступки, ни то грубое чувство юмора, которыми отличались Майк Фогарти, Тим Донаван или Макрейди — те ирландцы, которых он знал дома, — Мерфи были жесткими, скучными, тощими и безжалостными, их психику изуродовало фанатичное, неистовое пуританство, но при этом они были невероятно безнравственны. В них самих и в их жизни не было ни сердечности, ни великодушия: казалось, что живые корни их природы с рождения выросли искривленными и бесплодными среди стен и мостовых города, а все то, что есть дикого, непредсказуемого, капризного, эксцентричного, неистового и таинственного в душе этого народа, в них самих было высушено, завялено и отвердело из-за их расставания с волшебной землей Ирландией, откуда пришли их отцы, как если бы толпы и гомон на городских улицах, неплодородная и лишенная почвы неприкаянность стали, камня и кирпича вошли в их души. Даже их речь стала жесткой, бесцветной и бесплодной: люди практически онемели; было сомнительно, что хотя бы у одного из них набралось три сотни слов в запасе. Юджин заметил, что они — особенно мужчины: сам Мерфи, два его сына, Финей и О'Доул — постоянно использовали всего несколько сухих слов и фраз, которыми, вкупе с интонацией и легкими, судорожными движениями рук, заполняли все огромные лакуны в мыслях и чувствах, выражали все то, что они должны были или хотели сказать. Основной их фразой было «Вы знаете?» или «Вы знаете, что я имею в виду?» — слова, которые произносились с легким вызовом, выделением слова «вы» и едва заметным, но мучительным движением рук или пожатием плеч. Собеседник сам должен додумать, что они имели в виду. Юджин с удивлением обнаружил, что для выражения сильного и звучного гнева вместо обильных и богатых яростью проклятий, к которым, он был уверен, были приспособлены их языки и щедры их души, Мерфи не в состоянии были предложить ничего кроме «Иисус!», или «Святой Иисус!», или «Христос!», или «Святой Христос!», или иногда «Святая Мария!». И, наконец, они постоянно пользовались этим жутким словесным выкидышем — словом «пацан»: оно щедро усеивало их речь с монотонностью мощеной дорожки; без этого слова они были бы совершенно немы и вынуждены были бы общаться с помощью судорожных движений рук и болезненного карканья, которое только и способны издавать их лишенные языка глотки. Слово падало на душу слушающего с тусклым унынием холодной непрерывной мороси; оно захлестывало его душу подобно бетонному потоку; надежда, восторг, сила чувств и мыслей тонули в этом слове под неуклонной и безжалостной скукой его течения.

Поначалу юноша подумал, что эти слова и фразы были частью скудного, но достаточного стиля, который они усвоили для того, чтобы использовать в непредвиденных обстоятельствах, в жизни и делах с неирландцами, иностранцами и протестантами: подобно тому, как официанты в европейских бистро, ресторанах и поездах выучивают несколько английских слов для обслуживания английских и американских туристов. Юджин видел нечто коварное, насмешливое, фальшивое и полное ненависти и подозрений в их отношениях с другими людьми, которые не принадлежали к их народу и религии; он полагал, что у них есть тайная жизнь, сердечная и страстная, о которой посторонним знать просто не положено. Но довольно скоро Юджин убедился, что это не так: даже в разговоре друг с другом они оставались невнятными, невыразительными. Это были люди, которые думали и говорили с деревянной бесчувственностью автоматов или марионеток, в чьих бесцветных душах было записано несколько неоригинальных формул для речи и выражения чувств. Он стал свидетелем нескольких поразительных представлений: каждый вечер около шести часов все семейство собиралось в расположенной в конце холла унылой гостиной, к ним присоединялись мистер Финей и мистер О'Доул, и юноша поневоле слышал их голоса. Они становились все громче — спорящие, возражающие, соглашающиеся, отрицающие, утверждающие, убежденные или скептические, вызывающие ощущение отвратительной пародии на все аспекты человеческой жизни: веру, сомнения и страсти. И даже разговаривая часами, они все равно говорили с идиотскими повторениями, словно заевшая граммофонная пластинка, с использованием того же тупого жаргона из всего пятидесяти лишенных смысла слов:

— Какой пацан?

— Тот пацан!

— Не, не, не, не он — тот, другой пацан!

— Какого пацана ты имеешь в виду — того здоровенного пацана?

— Нет, нет, нет, ты все неправильно понял! Не он, а другой, маленький!

— Ну да, ха-ха-ха, — саркастический смех, — ну да!

— Что ты пытаешься сделать, одурачить меня? Тот пацан никогда не увидел бы тот день, когда он мог бы справиться с Гроганом. Гроган бы вышиб ему мозги.

— Ну да! Что ты мне впариваешь? Тот пацан никогда не смог бы взять Томми Грогана даже через миллион лет! Он не смог бы сделать Томми даже в самый лучший из своих дней! Гроган положил бы его на лопатки за тридцать секунд!

— Святой Иисус!

— Ну да, ха-ха-ха! Ты спятил! Это Грогана-то! Святой Иисус!

И так, со смехом, опровергая и соглашаясь, со всеми формальными элементами, присущими беседе живых людей, разговор мог продолжаться часами.

Иногда Юджину приходилось прерывать эти разговоры: ОН заглядывал в гостиную, чтобы что-то сообщить, заплатить за комнату или спросить, не звонил ли ему кто-нибудь.

Стоило ему постучать в дверь, как голоса немедленно замолкали, комната постепенно погружалась в тишину, слышались лишь шепотки и суховатое хихиканье: тут же кто-то один произносил: «Войдите». Юджин входил и комнату, встречаемый безучастными и внезапно вытянувшимися лицами. Люди сидели молча или произносили одно или два слова приветствия, внешне довольно дружелюбных, но в быстрых взглядах украдкой, которыми они обменивались, в складках вокруг их тонких, жестких ртов было что-то несдерживаемое, порочное и издевательское. Миссис Мерфи вставала и подходила поздороваться, ее голос наполнялся фальшивой любезностью, отвратительной учтивостью. То была ужасная и высокомерная пародия на дружелюбие, ее лицо выглядело внезапно застывшим и сжавшимся; она выслушивала слова со злобным вниманием, и Юджин представлял, какой издевательский вид у нее будет и как она обменяется с остальными взглядами, едва он покинет гостиную. Дверь за ним закроется, на минуту в комнате воцарится недобрая тишина, затем послышится низкое бормотание голосов, затем резкий взрыв саркастического смеха, и кто-то скажет: «Святой Иисус!»

Юджин презирал и ненавидел их за то, что они были скучными, грязными и лживыми, потому, что их жизнь была глупой, бесплодной и уродливой, за их нарочитое и высокомерное недружелюбие, за скрытность, за утаивание их мелочной и развращенной жизни, надежно окопавшейся за стеной, возведенной с одной стороны жестокими порочными политиками из числа ирландцев, рвущихся к власти и ищущих поддержку у своих соплеменников, а с другой — религиозным фанатизмом, за их враждебное и невежественное отношение к незнакомым посторонним людям.

У всех этих мужчин были сухие, тощие фигуры. Мистер Мерфи был маленьким тщедушным человеком с серым лицом, с коротко подстриженными седыми усами, с тонким, запавшим ртом, вокруг которого залегли насмешливые морщины. Финей, О'Доул, Джимми и Эдди Мерфи, хотя и были разного возраста, все имели толстую, казавшуюся жирной кожу, жесткие, тусклые глаза и манеру скупо цедить слова уголком рта. Миссис Мерфи была самой физически крупной среди них и выгодно отличалась зрелостью и пышной фигурой. Она была рослой, неряшливой женщиной с серебристо-белыми волосами, которые придавали ей таинственный и зловеще-уродливый вид, ее кожа была покрыта ярко красными пятнами экземы; ее голос был вкрадчивым, а смех — громким, лицо — таким же фальшивым, враждебным и заговорщицки-скрытным, как и у всех остальных.

Эдди Мерфи, младший из ее сыновей, пожалуй, был лучшим в этой компании. Все добрые и щедрые импульсы его души еще не умерли в нем; ему были свойственны несколько грубоватое, но искреннее дружелюбие и некие рудименты юношеских чувств и представлений о лучшем образе жизни. Со временем Эдди предпринял неловкие, стыдливые и невнятные попытки к сближению и дружбе; время от времени он стал приходить в комнату Юджина, немного рассказывая ему о своей жизни в колледже и своих надеждах на будущее. Это был невысокого роста парень, с такой же сухой, настороженной и легкой фигурой, какая была у его отца; он не был светловолосым или рыжим, как большинство ирландцев, у него были темные волосы и темные глаза. Одна нога у него была сильно искривлена и сгибалась наружу: как он рассказывал, была сломана во время футбольного матча. Когда он впервые пришел в комнату Юджина, то держался застенчиво, неловко и недоверчиво, глядя на книги и бумаги в неподвижном и потрясенном изумлении. Наконец выпалил несколько слов:

— Что ты, черт побери, делаешь со всеми этими книгами, а?

— Я их читаю.

— Ну да, ха! Что ты мне врешь? Ты же не можешь читать все эти книги! Ни один пацан не может читать столько!

На самом деле, в комнате было всего две или три сотни книг, но Эдди не был бы сильнее впечатлен всем собранием Библиотеки Уайденера, окажись она в этой комнате.

— Да, я прочитал их, — ответил Юджин. — По крайней мере, большинство из них, и еще многие кроме этих.

— Ну да! Кроме шуток? — спросил Эдди потрясенным голосом с оттенком изумленного недоверия. — Для чего читать столько?

— Мне нравиться читать. А тебе разве нет?

— О, я не знаю. Знаешь… — сказал он мучительно, сопровождая слова слабым судорожным движением рук и плеч. — Все в порядке.

— Ты же должен был читать в Бостонском колледже, разве нет?

— Я?! — воскликнул он, внезапно словно пробуждаясь к жизни. — Хотел бы я сказать, что я делал это!.. Святой Иисус! Да то, что эти пацаны сгрузили на тебя все эти книжки, — это же преступление!

Снова наступило неловкое молчание; Эдди продолжал таращиться на книги и невнятно говорить что-то, растерянно и косноязычно, но вдруг торжествующе сказал:

— Шекспир был величайшим поэтом из всех, которые когда-либо жили. Он писал сонеты. Сонет — это стихотворение из четырнадцати строчек: оно состоит из двух частей, секстета и октавы.

— Это и правда неплохо. Заставили они тебя поработать?

— Они-то? — воскликнул он. — Да уж, точно, скажу тебе, заставили!.. Ты знаешь, кто был величайшим прозаиком? — внезапно спросил он.

— Нет… А кто это был? Джонатан Свифт?

— Ну да, ха!

— Аддисон?.. Драйден?.. Мэтью Арнольд? — с надеждой спросил Юджин.

— Ну да, ха! Ну да! — отвечал тот саркастически. — Ты сдаешься?

— А я должен?.. Кто тогда?

— Джеймс Генри, кардинал Ньюман, — торжествующе заявил Эдди. — Вот кто это был!.. Отец Долан так сказал!.. Иисус!.. Чего этот мужик не знает, того и знать не стоит! Они и не догадывались, что этот пацан не знает! Он был величайшим из живущих ученых! Ньюман написал Apologia pro Vita Sua[25], — сказал он торжествующе. — Это латынь.

— Ну да, он хороший писатель. Но ведь Томас Карлайл — тоже хороший писатель, — и не думая соглашаться, ответил Юджин.

— Ну да, ха! — усмехнулся Эдди. — Да что ты говоришь? — Он на минуту замолчал, а потом добавил: — Ты знаешь причину, почему ты это сказал?

— Нет. Почему?

— Это потому, что ты левша, — и он внезапно рассмеялся, вполне естественно и добродушно.

— Левша? Что ты имеешь в виду?

— О, мы так этих пацанов называли в школе.

— Кого называли?

— Ну, таких пацанов, как ты, — ответил Эдди. — Мы так называли протестантов, — сказал он смеясь. — Мы называли их левшами.

Скрытый смысл этого слова был враждебным, жестким и позорным, но прозвучало оно так забавно, что внезапно оба громко рассмеялись.

После этого они поладили меж собой: Эдди стал чаще заходить к Юджину, стал говорить более свободно и естественно, иногда приносил свои сочинения по английскому и просил помочь ему.

Таковы были бостонские ирландцы, какими узнал их Юджин; и часто, когда он думал о диких, экстравагантных людях своего детства — мистере Фогерти, Тиме Доноване, Макрейди, — ему казалось, что они принадлежали к более великому и совершенно иному народу. А возможно, думал он, великолепие земли, и воздуха, и неба сохранило их такими, какими они всегда были, в то время как их братья здесь увядали, лишенные корней, что отрезали мостовые, — мрачные и плохо чувствующие себя в жестокой толчее и грохоте улиц, становящиеся все более жесткими, мертвыми и уродливыми на бесплодной земле.

Единственным человеком в этом доме, которого Юджин видел более-менее регулярно, был китайский студент по имени Ван; у него была комната по соседству — на самом деле целых две соседние комнаты, — он был безмерно богат, поскольку был сыном китайского мандарина, который управлял одной из провинций.

Но его привычки и поведение составляли разительный контраст тому, что представлял собой обычный восточный студент, поступивший в американский университет. Другие студенты искали знаний и приезжали для того, чтобы работать. Мистер Ван, ленивый и добродушный транжира, имевший больше денег, чем способен был истратить, приехал в Америку играть. И он играл, со всей душой, преданностью и рвением к развлечениям, которое достойно было бы лучшего применения. Его забавы в большинстве своем были невинными, но очень дорогими: он тяготел к халатам из травчатого шелка, дорогим, сшитым на заказ костюмам, скроенным по лихой бродвейской моде, шелковым рубашкам, пятифунтовым коробкам шоколадных конфет, которые он чрезвычайно любил, путешествиям в Нью-Йорк на уик-энды, огромным банкетам в дорогих китайских ресторанах Бостона, фотокарточкам, которых у него было великое множество, и компании «хороших плоских девочек» — этим он хотел сказать, что его женщины должны быть полными, что, по-видимому, было первостепенным требованием китайца к роскошной женской красоте.

Сам мистер Ван был просто толстым, глупым, ленивым и добродушным ребенком, занимавшим две большие комнаты в задней части владений Мерфи, щедро меблированные резным тиковым деревом, с изумительной красоты ширмами, пухлыми диванами, кушетками и сундуками. Комнаты были всегда освещены мерцающим светом неярких светильников, здесь всегда пахло сандалом и ладаном, и время от времени можно было слышать внезапный визгливый детский смех мистера Вана. У него было два близких друга, молодые китайцы, столь же праздные и богатые любители удовольствий, как и он сам; они приходили к нему в комнаты каждый вечер, и можно было слышать, как они тараторят на своем странном языке, а иногда наоборот — тишину, низкий страстный шепот и взрывы смеха.

Юджин постепенно сошелся с китайцем; мистер Ван заходил к нему, ища помощи с сочинениями по английскому; он был не только глупым, но и невероятно ленивым, и не желал ни над чем работать. Юджин написал за него несколько сочинений. И мистер Ван в качестве благодарности приглашал юношу на восхитительные обеды в китайских ресторанах, состоявшие из странных, но очень вкусных блюд, и всегда заказывал для него шоколад и дорогие сигареты. Где бы ни встречал китаец Юджина — в комнате, или на улице, или на Гарвард-ярде, он всегда приветствовал его одной и той же шуткой — шуткой, которую он повторял снова и снова с неутомимым восторгом маленького ребенка или идиота. А шутка состояла в том, что мистер Ван, бывало, подходил к юноше с хитрым видом, его широкое желтое лицо уже начинало гримасничать, а толстая шея тряслась от истерического хохота, он грозил молодому американцу пальцем и говорил: «Прошлой ночью я видел тебя с большой плоской девчонкой… Да, да, да, — он начинал захлебываться смехом, одновременно показывая богатые округлости своими толстыми желтыми руками, когда Юджин начинал протестовать. — Большой плоской девчонкой, вот такой, да, да, да! — снова и снова кричал он и сгибался пополам, задыхаясь от смеха и топая ногами по полу, — хорошей плоской девчонкой, вот такой, да, да, да, да, да!»

Он повторял эту «шутку» так часто, и в таких неподходящих местах, что это стало раздражать юношу. Казалось, что китайцу нравится смущать свою жертву именно тогда, когда у Юджина был серьезный разговор с каким-нибудь солидным человеком. Ван уже трижды подлавливал юношу, когда тот говорил с Доддом, профессором Хэтчером и, наконец, с одним чопорным профессором по фамилии Фаст, который уже тридцать лет преподавал американскую литературу. Ничего нельзя было сделать, чтобы остановить мистера Вана, любые попытки протестовать делали ситуацию только хуже, поскольку китайцу нравилось смущение, которое вызывали его шутки, и в ответ на протесты он только громче кричал: «Да, да, да, хорошая плоская девчонка, вот такая!» — и продолжал обрисовывать соблазнительные округлости своими толстыми руками.