Дверь отворилась без скрипа. Я перешагнул порог и остановился. Кабинет был обставлен основательно: шкафы с медицинскими книгами, заваленный бумагами письменный стол, портрет императора на стене, карта Владивостока с флажками. Пахло карболкой и табаком.

За столом сидел человек, которого я прежде не видел. Сухой и подтянутый, с седыми волосами. Он не предложил мне сесть.

— Лекарь Туманов. Семён Семёнович, — произнёс он.

— Так точно.

— Моя фамилия Вельяминов. Я главный врач этого госпиталя. — Он взял со стола какой-то рапорт, пробежал глазами, снова отложил. — Мне доложили о вас. Из портовой канцелярии, из Адмиралтейства… и от коллеги Самойлова, принимавшего ваших раненых с «Бравого». Говорят, вы делаете невозможное.

— Я просто делаю свою работу.

Вельяминов чуть приподнял бровь:

— Пункция перикарда на миноносце. Резекция кишки на палубе под обстрелом. Это не «просто работа». Это то, чего здесь не делает никто. — Он помолчал. — Я не вызывал бы вас среди ночи без крайней нужды, но у меня нет выбора.

— Я понимаю, так что случилось?

— Пойдёмте, лучше сразу показать.

Он поднялся и, не оборачиваясь, вышел в коридор. Я последовал за ним.

Нас встретил приемный покой. Под потолком горели масляные лампы. На скамьях и прямо на полу сидели и лежали разные люди: матросы, портовые рабочие, пара штатских. Пахло йодом, кровью и мокрой одеждой. Где-то в дальнем конце кто-то стонал.

Вельяминов подвёл меня к отдельной каталке, отгороженной ширмой.

— Полчаса назад доставили. Офицер с «Громобоя». Взрыв парового котла при ночных учениях. Осколок обшивки ударил в живот.

Я подошёл ближе. Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Лицо бледное, с испариной. Дышал часто, поверхностно, при каждом вдохе раздувались крылья носа. Губы синели. Классическая картина дыхательной недостаточности. Я откинул простыню — в правом подреберье зияла рваная рана с неровными краями. Живот вздут, при пальпации резкая боль. Но хуже другое: при каждом выдохе из-под края рёберной дуги выпячивалось что-то мягкое. Я прижал ладонь и почувствовал под кожей характерное урчание. Желудок. Часть желудка вышла через разрыв диафрагмы в плевральную полость.

— Чёрт, — прошептал я.

— Вот именно, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. У входа стоял невысокий плотный человек в заляпанном кровью фартуке. Лет пятидесяти, с брюзгливым лицом и усталыми, но злыми глазами.

— Руднев, — представился он, не подавая руки. — Коллежский советник, старший хирург госпиталя. Это я отказался его оперировать.

— Почему отказались?

— Потому что это не операция, а аутопсия. — Руднев подошёл ближе. — Вы хоть понимаете, что там? Диафрагма разорвана. Желудок в грудной клетке. Лёгкое сдавлено. Если вскрыть грудную клетку, то лёгкое схлопнется и пациент умрёт на столе. Если не вскрывать он задохнётся сам. В любом случае он труп.

— Он ещё жив.

— Это ненадолго.

Я обернулся к Вельяминову:

— Мне нужна операционная и инструменты. Сейчас же.

Вельяминов перевёл взгляд с меня на Руднева и обратно:

— Вы уверены?

Вместо меня ответил Руднев. Он скрестил руки на груди:

— Он не уверен. Он просто хочет покрасоваться. Я практикую двадцать лет. Я видел такие ранения раньше и знаю, чем они заканчиваются. Если вы его разрежете, он умрёт еще быстрее.

— Если я ничего не сделаю он умрёт гарантированно. — Я не повышал голоса. — У него нет и часа. Лёгкое сдавлено, диафрагма не работает. Каждый вдох даётся через боль. Да он уже синеет. Вы хотите, чтобы я стоял и смотрел, как он задыхается?

Руднев побагровел:

— Я хочу, чтобы вы не превращали операционную в балаган! Вскрыть грудную клетку значит убить его собственными руками! Вы понимаете, что такое пневмоторакс? Лёгкое схлопнется, и всё! Finitа еst соmоеdiа!

— Я знаю, что такое пневмоторакс, — отрезал я. — И знаю, как с ним бороться.

— Как? — в голосе Руднева звенел сарказм. — Молитвой?

— Ваш сарказм здесь ни к месту, коллега. Иглой бороться.

Он замер.

— Игла, трубка, флакон с физраствором. Сделаем дренаж по Бюлау, водный клапан в общем. Воздух выйдет, лёгкое расправится. Я делал это раньше.

Я ведь не врал. Делал в прошлой жизни, в полевом госпитале под Ханкалой, когда осколок пробил грудную клетку нашему санинструктору. Только там был плевральный дренаж фабричного производства. Здесь придётся изобретать его самому.

Вельяминов сверлил меня взглядом. Руднев молчал, переваривая услышанное.

— Дайте мне инструменты, — повторил я. — Или я уйду, и молитесь за его душу. Я так полагаю, вы, Руднев, это умеете хорошо.

Вельяминов выдержал паузу. Потом кивнул.

— Операционная номер два свободна. Сестру Власьеву уже подняли — на ваше имя пришёл приказ о ее прикомандировании. Кто вам ещё нужен?

— Ассистент и санитар. И чтобы все молчали, пока я работаю.

Руднев хмыкнул. Я повернулся к нему:

— Вы можете присутствовать. Но если будете мешать мигом вылетите за дверь.

Он побагровел ещё сильнее, но промолчал. Я пошёл к операционной.

Операционная номер два была небольшой, но чистой: побеленные стены, яркий свет масляных ламп, операционный стол в центре. Пахло хлорной известью. На отдельном столике уже раскладывали инструменты. Мария стояла у окна, кутаясь в наброшенный на плечи халат. Волосы убраны под косынку на скорую руку, глаза заспанные, но уже сосредоточенные. Увидела меня и всё поняла без слов.

— Что за случай? — спросила она, закатывая рукава.

— Торакоабдоминальное ранение. Желудок в плевральной полости. Нужна лапаротомия и торакотомия.

— Торакотомия? — она чуть побледнела. — Вы уверены? Пневмоторакс же…

— Знаю. Справимся. Готовьте инструменты и найдите мне резиновую трубку — любую, от капельницы, от клизмы. И стеклянный флакон с пробкой.

— Зачем?

— Будем делать водяной клапан.

В операционную начали подтягиваться зрители. Ночной вызов, экстренный случай, отказ Руднева, эта новость разнеслась быстро. Несколько врачей, пара фельдшеров, санитары — все хотели посмотреть, чем это кончится.

Руднев вошёл последним, встал у дальней стены, скрестил руки на груди. На лице застыло выражение: «Ну-ну, давайте, удивите меня».

Я осмотрел инструменты. Скальпели, зажимы, иглодержатели, шёлк, кетгут. Всё допотопное, но добротное.

— Прокалить на спиртовке обязательно, — бросил я через плечо. — Бактерии не выдерживают высокой температуры.

Прожёг скальпели. Обработал руки щеткой, затем зеленым мылом, а затем и спиртом. Кивнул санитарам:

— Заносите.

Офицера переложили на стол. Он уже был без сознания. Мария стояла у изголовья, готовая подавать инструменты.

Я заметил в толпе знакомое лицо, тот пожилой врач… Самойлов кажется.

— Доктор Самойлов, вы будете ассистировать?

Он вышел вперёд.

— Но… — начал было Руднев.

— Вы отказались от пациента, — перебил я, не оборачиваясь. — Значит, вы здесь зритель. А мне нужен ассистент, который будет делать, что я скажу, а не рассуждать о молитвах.

Руднев осёкся. Самойлов, помедлив секунду, подошёл к столу:

— Я готов, коллега.

— Отлично. Тогда начали. Скальпель.

Лапаротомия. Разрез по белой линии живота — длинный, от мечевидного отростка до пупка. Кожа разошлась, я углубился в подкожную клетчатку. Кровь заливала поле, но Самойлов работал тампонами чётко и без суеты.

— Зажим.

Я раздвинул мышцы и вошёл в брюшную полость. Диафрагма разорвана косой рваной раной сантиметров восемь. Через неё в плевральную полость ушла часть желудка. Стенка желудка синюшная — на лицо ущемление, нарушение кровотока. Ещё час-два, и начался бы некроз.

— Видите? — бросил я Марии. — Вот диафрагма. Вот желудок, он ущемлён. Если не вернуть его сейчас, начнётся некроз, потом сепсис. И тогда всё.

Она кивнула, не отрывая глаз от операционного поля. Я заметил как сильно она сжимала край операционного стола, но голос был спокойный:

— Что дальше?

— Торакотомия. — Я услышал, как за спиной Руднев шумно выдохнул. — Надо вскрыть грудную клетку, иначе не добраться.

— Это смерть, — громким шёпотом произнёс кто-то из врачей. — Лёгкое спадётся, он задохнётся.

Я не ответил. Сделал разрез по межреберью. Кожа, мышцы, плевра. Как только я вошёл в плевральную полость, раздался характерный свист — воздух устремился внутрь, и лёгкое на наших глазах опало, как проколотый воздушный шарик.

— Всё! — выкрикнул кто-то. — Он не дышит!

Пациент действительно перестал дышать. Грудная клетка замерла. В операционной началась паника: кто-то охнул, кто-то отшатнулся, санитар выронил таз, и он с грохотом покатился по полу.

— Тихо всем! — рявкнул я.

Все замерли.

— Он не дышит, потому что лёгкое схлопнулось. Это ожидаемо, продолжаем работу! Доктор Самойлов, тампон. И готовьте иглу.

Я работал быстро. Низвёл желудок обратно в брюшную полость. Осмотрел — стенка была отёчной, но жизнеспособной. Кровоток восстанавливался на глазах. Затем диафрагма. Ушил разрыв двухрядным швом: шёлк на внутренний слой, кетгут на внешний. Стежок за стежком. Тихо и спокойно. Никто в операционной не дышал.

— Готово. Теперь лёгкое.

Я взял иглу с широким просветом и резиновую трубку, которую отыскала Мария, соединил их. Другой конец трубки опустил во флакон с физраствором, продырявив пробку.

— Да что это? — не выдержал Руднев.

— Водяной клапан. Сейчас увидите сами.

Я ввёл иглу в плевральную полость, ровно туда, где только что было схлопнутое лёгкое. Через трубку пошли пузырьки. Воздух выходил, булькая через воду, а обратно не заходил. И лёгкое начало расправляться. Медленно, нехотя, оно раскрывалось, заполняя плевральную полость. Прошла минута и пациент сделал вдох. Сам, без помощи. Грудная клетка поднялась и опустилась. Потом ещё раз. И ещё…

По операционной прокатился вздох.

— Боже мой… — прошептал Самойлов.

Я наложил последний шов на грудную клетку и отошёл от стола. Руки вдруг задрожали, оно и понятно.

— Мария Андреевна, проследите за повязкой. Доктор Самойлов спасибо, вы отлично работали. Все молодцы!

Руднев стоял у стены, лицо серое. Он ничего не сказал, просто развернулся и вышел.

Вельяминов, всё это время молча наблюдавший из угла, подошёл ко мне:

— Я думал, вы его убьёте.

— Я тоже так думал первые пару минут.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось, похоже что исчезло снисхождение.

— Доктор Туманов. Я не знаю, где вы учились. Но я рад, что адмирал прислал вас ко мне.

Он ушёл. Я остался в опустевшей операционной. Мария заканчивала перевязку. Самойлов с санитаром укладывали пациента на каталку. Я присел на край стола и закрыл глаза.

Операция заняла пять с половиной часов. Когда я вышел в коридор, за окнами уже светлело. Раннее утро, самое глухое время суток, когда даже сторожа клюют носом.

Мария стояла у окна, глядя на просыпающийся город. Увидела меня и обернулась:

— Вы как сами-то?

— Нормально. Устал маленько.

— Я думала, он умрёт. Когда лёгкое опало… все были уверены.

— Я не был.

— Вот поэтому вы и делаете то, чего никто не делает.

Я устало пожал плечами.

— Я не успела вас поблагодарить, — сказала она наконец.

— За что?

— За то, что разрешили быть здесь. Могли бы взять любого другого. Но вы послали за мной. Значит, доверяете.

— Доверяю. Вы лучше всех, кто здесь есть.

— Вы серьёзно?

— Я никогда не шучу о таком.

Она улыбнулась:

— Идите спать, Семён Семёнович. Вы еле на ногах стоите.

Я кивнул и пошёл к выходу. В спину донеслось:

— И спасибо. За то, что показали мне это.

Я поднял руку, не оборачиваясь. Она поняла.

Дом встретил тишиной. Я осторожно приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть, но в гостиной горел свет. Кольцов сидел за столом с книгой. Дурново полулежал на койке, закинув ногу на подушку, и курил.

— Ну наконец-то! — Кольцов вскочил. — Мы уж думали, вас там на опыты пустили!

— Почти угадал. — Я опустился на стул. Ноги гудели так, будто я пробежал марафон.

— Что стряслось? — Дурново затушил папиросу и сел. — Такая срочность, мы уже думали о худшем. Мы до утра не спали.

— Несчастный случай на «Громобое»… Осколок пробил живот и диафрагму. Желудок ушёл в грудную клетку.

Дурново присвистнул:

— Это вообще лечится?

— Теперь лечится.

Я коротко пересказал операцию. Они слушали молча. Когда я закончил, Кольцов покачал головой:

— Знаете, Семён Семёнович, я ведь видел вас тогда, на «Бравом», когда вы Дурново резали. Думал, ну повезло. А теперь понимаю: не везло. Вы просто… другой. Из другого теста.

— Из того же самого. Просто хорошо промешанного.

Кольцов хмыкнул. Дурново потёр заросшую щёку:

— Мне бы шов посмотреть, беспокоит что-то. Дёргает часто.

— Приходите в госпиталь, осмотрю как полагается.

Кольцов тем временем поставил чайник, разлил чай по кружкам.

— А мы тут новости узнали, — сказал он. — «Бравый» наш уже в доке. Ремонт обещают начать на той неделе. Но это надолго.

— Месяца на полтора, не меньше, — добавил Дурново. — Руль менять полностью, машину перебирать. Так что мы пока в резерве. Прикомандированы к портовым службам.

— Это как?

— Это скука смертная. Бумажки, инспекции, учения в порту. Я хотел в море, хоть куда-нибудь.

— Успеете ещё, — сказал я. — Война, как я понимаю, заканчивается.

— Говорят, государь ищет мира, — кивнул Дурново. — Переговоры вот-вот начнутся.

Я промолчал. Внутри засвербило. Портсмутский мир где-то в начале сентября. До «Потёмкина» уже всего две недели. До декабря жалких полгода. Мало. Очень мало времени в запасе.

— Что с вами? — Кольцов заметил мой взгляд.

— Ничего. Устал просто. Пойду ка я спать.

Они не стали расспрашивать. Я ушёл в свою комнату, рухнул на койку и уставился в потолок. Мысли скакали как бешеные. Госпиталь. Мария. «Потёмкин». Восстание. Ленин. Две недели на подготовку. Я закрыл глаза. Сон пришёл мгновенно, организм брал свое.

Утро встретило солнцем в окно, ломотой в спине и ощущением, что я проспал часа три, не больше. За стенкой гремел чайник, Кольцов что-то напевал, Дурново, кажется, ругался на костыль. Жизнь продолжалась. Я помылся, натянул китель и вышел в гостиную. Кольцов разливал чай, Дурново мрачно глядел в кружку.

— Доброе утро, вернее, уже день.

— День, — подтвердил Кольцов. — Вы спали как убитый. Мы решили не будить, любому нужен сон.

— Правильно. — Я взял кружку, глотнул. Чай был горячий и сладкий, то что нужно.

— В госпиталь? — спросил Дурново.

— В госпиталь. Надо вводить новые правила.

Кольцов присвистнул:

— Новые правила? Это вы про что?

— Мыть руки чаще. Прокаливать инструменты. Обрабатывать перевязочный материал. Разделить чистых и гнойных больных.

Дурново хмыкнул:

— Думаете, послушают?

— А куда им деваться? Приказ есть приказ.

— Ну-ну, — протянул Кольцов. — Удачи вам, Семён Семёнович. По-моему, вы нарываетесь…

— Возможно. Но если не нарываться ничего не изменится.

Вспомнилась армейская мудрость: инициатива наказывает инициатора. Что ж, мне не привыкать…

В госпитале меня встретил Самойлов. Вид он имел уставший, видимо сам и не ложился после операции, но держался бодро.

— Доброе утро, коллега. Пациент ваш жив. Дышит. Пульс стабильный. Я только что от него.

— Отлично. — Я скинул китель, закатал рукава. — А теперь у меня к вам серьёзный разговор.

— Конечно, слушаю вас.

— Я хочу изменить порядки в этом госпитале. Хотя бы в нашем отделении. То, что я видел вчера, это не медицина, а скотобойня.

Самойлов нахмурился.

— Руки не моют, инструменты не стерилизуют. Раненых с чистыми ранами кладут рядом с гнойниками. Никакого учёта осложнений. Мы теряем людей не от ран, а от инфекций. И это можно исправить.

— Каким образом?

Я начал загибать пальцы:

— Первое: мытьё рук. Щётка, зелёное мыло, пять минут до и после каждого пациента. Второе: обработка инструментов. Прокаливание на спиртовке или кипячение. Третье: триаж. Чистые раненые отдельно, гнойные отдельно. Четвёртое: журнал учёта осложнений. Каждый случай нагноения, сепсиса или рожи записывать и анализировать.

Самойлов усмехнулся:

— А вы знаете, что половина персонала вас возненавидит? Если не весь…

— Знаю. Но я не за этим сюда пришёл. Я пришёл спасать людей, а не играть в политику.

— Знаете… а хорошо. Я с вами, после увиденного у меня нет сомнений в вас. — Он протянул руку. — Что надо делать?

Я протянул в ответ:

— Собирай санитаров и сестёр. Через десять минут в главном коридоре.

Через десять минут там собрались все, кто был в эту смену. Санитаров человек шесть, сонные и хмурые. Сёстры милосердия четыре, с настороженными взглядами. Фельдшер, пожилой мужичок. Мария стояла чуть в стороне. Я заметил, что она единственная, кто не выглядел раздражённым. Я вышел вперёд.

— Господа. С сегодняшнего дня мы меняем порядок работы.

По коридору прокатился ропот. Я подождал, пока стихнет.

— Первое. Отныне каждый, кто приближается к раненому, моет руки. С щёткой, с зелёным мылом, мыть строго пять минут. До локтей. До и после каждого пациента. Без исключений.

— Это ещё зачем? — буркнул кто-то из санитаров. — Руки чистые, я ж не в угле копаюсь.

— Ты не видишь грязи, но она есть. И она убивает.

— Скажете тоже…

— Я сказал так и точка! Второе, инструменты отныне прокаливаются или кипятятся. Никаких «просто протёр тряпкой». Третье, раненых разделяем. Чистые раны в левое крыло. Гнойные в правое. Четвёртое, заводим журнал учёта осложнений. Каждый случай нагноения, сепсиса, рожи, смерти от заражения — записываем. С датой, фамилией пациента и фамилией того, кто делал перевязку.

Фельдшер поднял бровь:

— Это что же, доносительство?

— Нет, это учёт. Без него мы не поймём, где ошибаемся. А ошибаемся мы много.

— И кто всё это будет проверять? — спросила пожилая сестра с заострённым носом.

— Я, самолично. Два раза в день, утром и вечером. Увижу нарушение буду наказывать.

— Как?

— Для начала выговор. Потом докладная Вельяминову. Потом отстранение. И господа… я не шучу.

Ропот усилился. Санитары переглядывались, фельдшер покачал головой. Но никто не возразил вслух. Я видел по лицам что они недовольны, но терпят. Потому что я офицер. Потому что меня назначил адмирал. Потому что вчера я сделал то, чего здесь не делал никто.

— Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда приступайте. Мария Андреевна, вас я попрошу задержаться.

Когда коридор опустел, Мария подошла ближе.

— Вы как ураган, Семён Семёнович, — сказала она тихо.

— Это плохо?

— Это… необычно. — Она улыбнулась. — Но я рада. Я думала, вы будете медленнее.

— Времени нет. — Я потёр переносицу. — Я хочу, чтобы вы взяли на себя журнал учёта. Будете записывать каждую перевязку, каждое осложнение. Сможете?

— Смогу.

— И ещё. Помогите с протоколом мытья рук. Напишите крупно на листе и повесьте в коридоре. Пять минут щёткой, зеленое мыло, мылить до локтей. Пусть видят всегда перед собой.

— Сделаю.

Я пошёл в палату к ночному пациенту. Офицер лежал бледный, но в сознании. Дышал сам, ровно. Я проверил швы — чистые, без воспаления. Дренаж работал.

— Жить будешь долго и скучно, — сказал я ему. — Месяц в койке, потом месяц без строевой. Но жить будешь.

Он слабо улыбнулся:

— Спасибо, господин лекарь.

— Не за что. Лежи.

К вечеру в коридоре уже висел плакат: «Мойте руки пять минутъ. Щеткой и зеленым мылом до локтей». Санитары ворчали, но мыли. Сёстры переглядывались, но выполняли. Фельдшер демонстративно завёл журнал — толстую амбарную книгу, на первой странице вывел: «Учётъ осложненiй. Iюнь 1905 г.». Я стоял в дверях ординаторской и смотрел на этот новый, непривычный для них порядок.

Вечером заглянула Мария:

— Там к вам пришли. Двое офицеров с «Бравого». Сказали, вы ждете их.

— Да, пропустите.

Кольцов вошёл первым, бодрый, как всегда. Дурново за ним, прихрамывая, но почти уже без опоры костыля. Я заметил, что он старается ступать на ногу ровнее.

— А мы к вам на экскурсию, — объявил Кольцов. — Покажете своё царство, господин врач?

— Покажу. Только сначала осмотр.

Я усадил Дурново на кушетку, проверил шов. Заживление шло хорошо, края сомкнулись, воспаления нет. Я довольно кивнул:

— Ещё неделя и сможете ходить без палки.

— Уже могу, просто берегусь пока.

— И правильно, не форсируйте.

Кольцов тем временем осматривал ординаторскую, заметил плакат на стене, хмыкнул:

— Вы тут революцию устроили. Мытьё рук, журналы…

— Не революцию, а эволюцию. Медицина должна двигаться вперёд.

— А персонал не бунтует?

— Бунтует, но пока терпит.

Я провёл их по отделению. Показал разделённые палаты, журнал учёта, операционную. Кольцов смотрел с любопытством, а Дурново с уважением.

— Я ведь думал, что вы просто хороший хирург, — сказал Кольцов, когда мы вернулись в ординаторскую. — А вы ещё и организатор. Вам бы эскадрой командовать.

— Мне пока хватит госпиталя. С эскадрой вы справитесь лучше.

Мария заварила чай. Мы сидели в ординаторской, пили горячий, сладкий чай из жестяных кружек, и на несколько минут всё стало по-домашнему. Кольцов рассказывал о ремонте «Бравого», о том, что портовые чиновники волынят с поставками. Дурново вставлял редкие, но точные замечания. Мария слушала, чуть улыбаясь.

— А что с экипажем? — спросил я. — Морозов, Бублик, Кротов?

— В казармах, скучают. Морозов говорил, вы обещали навестить его.

— Водка видимо забрала память, но раз обещал, обязательно навещу.

За окнами сгущались сумерки, когда в ординаторскую вошёл Вельяминов. Лицо напряжённое.

— Господа, прошу внимания.

Я поднялся:

— Что случилось?

— Только что сообщение из портового карантинного пункта. В бараках на Первой Речке вспышка желудочной инфекции. Четверо умерли за сегодня. Ещё двенадцать в тяжёлом состоянии.

— Какие симптомы?

— Рвота, диарея, обезвоживание. Смерть в течение суток.

Холера? В голове откуда-то сразу вспыхнуло это слово.

— Госпиталь переводят на карантинный режим, — продолжал Вельяминов. — Строгий санитарный контроль. Никто не входит и не выходит без обработки. — Он повернулся ко мне. — Вы, лекарь Туманов, вместе с коллежским советником Рудневым, отправляетесь в очаг. Оцените обстановку, организуйте карантин.

— Руднев? — переспросил я.

— Да. Вы двое лучшие врачи госпиталя. Сейчас не время для разногласий. Будете работать вместе.

Я молча кивнул. Вельяминов помолчал и добавил:

— И вот ещё что, господин Туманов. Я надеюсь, ваши правила гигиены работают не только в операционной. Потому что если это то, о чём я думаю, мы все в большой беде.

Он развернулся и вышел. В ординаторской повисла тишина. Я повернулся к Марии:

— Остаётесь за старшую. Журнал, перевязки, мытьё рук всё как я говорил. Справитесь? Нужно быть твердой.

— Справлюсь. — Голос дрогнул, но взгляд был уверенным.

Я надел китель, взял саквояж с инструментами и вышел в коридор. Там уже стоял Руднев, хмурый и молчаливый. Мы встретились взглядами. Никто не сказал ни слова. Я шагнул в ночь. Где-то впереди, в бараках на Первой Речке, умирали люди. Времени на разговоры больше не было.

новая жизнь.