Тишина стояла такая, что я слышал, как трещат доски палубы. Все замерли. Кольцов стиснул поручень мостика, казалось, ещё немного, и поручень треснет. Дурново застыл, опираясь на костыль, будто каменное изваяние. Морозов, который вечно бурчал себе под нос, сейчас притих.

— Ну? — выдохнул кто-то сзади.

— Тихо, — оборвал я, не оборачиваясь.

Туман неохотно расползался, открывая серую воду. И в этом сером месиве я наконец разглядел флаг. Андреевский. Обвисший, мокрый, но наш.

— «Алмаз», — выдохнул кто-то.

По палубе прокатился общий выдох облегчения. Кто-то засмеялся. Кто-то перекрестился, бормоча «слава те, Господи». Бублик всхлипнул, даже не пытаясь скрыть слёз.

Но Кольцов не улыбнулся. Он уже был в деле.

— Сигнальщик, — бросил он. — Передать: «Миноносец „Бравый“. Следовали из Цусимы. Имеем повреждения. Угля нет». Запросить помощь.

— Есть!

Кротов застучал ключом. Прошла минута, ещё минута. Время вдруг стало тягучим. Крейсер висел в тумане молчаливым призраком, но аппарат молчал.

— Ну? — Кольцов начал терять терпение.

— Ответа нет, вашбродь. Бью настойчиво, и ни слова в ответ. Может, у них аппарат повреждён? Или не слышат нас?

— Или слышат, а мы их нет, — мрачно добавил Морозов. — Туман, помехи… кто его знает.

Кольцов сжал кулаки. Вся эйфория разом сошла на нет. Мы видели спасение в трёх кабельтовых, но не могли до него докричаться.

— Что делать будем? — спросил Морозов. — Сами не дойдём.

Я молчал, глядя на серое небо.

— Змей, — вдруг сказал Кольцов.

— Чего? — Морозов уставился на него.

— Воздушный змей. Поднять антенну выше, усилить сигнал. Мне рассказывали, на «России» так делали, когда связь теряли в шторм.

— Дельная мысль, — кивнул я. — Если поднять антенну метров на сто, сигнал пробьёт помехи. Нужен каркас полегче, рейки, парусина и длинный линь. Метров сто, лучше полтораста.

— Где ж столько взять? — Морозов почесал затылок. — Мы ж всё сожгли. Ни рундука, ни стола, ни запасной реи. Голые доски да зола.

— Лини есть запасные, — неожиданно подал голос Кротов. — Сигнальные фалы жгли, а лини к ним остались. И такелаж с кормы цел.

— Тащи, — бросил Кольцов. — Всё, что есть.

Кротов убежал и через минуту вернулся с охапкой мокрых, спутанных концов. Морозов уже доставал парусину из запасного пластыря — единственный кусок, который не пошёл в топку, потому что лежал отдельно в аварийном ящике.

— Рейки, — сказал я, оглядывая палубу.

— У нас в лазарете, — подала голос Мария. — Ящик из-под медикаментов можно разобрать. Там тонкие, лёгкие дощечки. Я сейчас.

— Давай.

Кольцов уже раздавал указания: Кротов сращивал лини, Бублик разбирал ящик, Морозов кроил парусину. Я сидел на корточках и прикидывал конструкцию: две рейки крест-накрест, брезент, хвост из тряпок для устойчивости. В голове, совсем некстати, всплыло воспоминание из детства — как мы с Васькой запускали змея на пустыре. Правда, тогда он упал и разбился. Сейчас упасть не имеет права.

Через полчаса змей был готов. Корявый, неказистый, сшитый на живую нитку, он лежал на палубе, как подбитая птица. Я посмотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что горжусь этой нелепой конструкцией.

— Ветер усиливается, — сказал Кольцов. — Давай.

Морозов взял катушку с последним, самым длинным линем. Кротов и Бублик подняли змея на вытянутых руках. Я отошёл к лееру.

— Пошёл!

Змей дёрнулся, клюнул носом и поймал поток. Медленно, неуверенно он полез вверх. Антенна, примотанная к хвосту, поблёскивала в лучах солнца. Линя у Морозова оставалось всё меньше.

— Хватит! — крикнул я. — Держи так!

Кротов уже сидел за аппаратом и бил ключом. Прошла минута. Две.

Я смотрел, как наш корявый змей, сшитый из остатков пластыря, поймал поток, и отчего-то верил: пробьётся. Должен пробиться.

— Есть! — заорал он. — Ответ! Читаю: «Бравый», оставайтесь на месте. Высылаю шлюпку с буксировочным концом. Готовьтесь принять'.

Кольцов переглянулся со мной.

— Буксировочный конец… а у нас и принять-то не на что. Все наши порвало ещё в бою!

— Твою-то… — я потёр переносицу. — Значит, будем импровизировать. Илья Егорыч, есть идеи, из чего сплести серьгу или хотя бы временный гак?

Боцман насупился, почесал затылок.

— Да из чего тут сплетёшь… всё ж сожгли. Хотя… — он обернулся, оглядывая палубу. — Остатки линя с якорного шпиля срезали, когда руль заклинило. Они там, под кормовым орудием валяются. Если их срастить да скрутить в несколько прядей, глядишь, и выдержат. Не как настоящий конец, но на пару часов хода надеюсь хватит.

— Вот и займись, — сказал Кольцов.

Морозов с Кротовым убежали к корме. Я наблюдал, как от «Алмаза» спускают шлюпку, и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение.

Через полчаса всё было готово. Морозов с матюгами и помощью Бублика скрутил внушительную петлю из сращённых линей и закрепил её на кнехте. Шлюпка с «Алмаза» подошла к борту, передали тяжёлый пеньковый конец. Морозов принял его, продел в импровизированную серьгу и зафиксировал.

— Готово, — доложил он. — Только вы уж, Алексей Степанович, скажите им, пусть тянут плавно. Рванёт и разойдётся наша красота к чертям собачьим.

— Скажу, — пообещал Кольцов и пошёл к телеграфу.

«Алмаз» дал малый ход. Конец натянулся, заскрипел. «Бравый» дёрнулся и медленно, нехотя пополз за крейсером. Я стоял у леера и смотрел, как нос миноносца режет серую воду, оставляя за кормой пенный след.

Команда расслаблялась на глазах: кто присел, кто просто смотрел на море, кто свернул цигарку. Я сидел на ящике у борта, в голове было пусто. Подошёл Морозов, помялся, покрутил трубку в руках.

— Разрешите обратиться?

— Давай, Илья Егорыч.

— Там Бублик сегодня сам не свой. Ни с кем не говорит. Боится парнишка.

— Чего боится?

— Вас. Что рапорт напишете за то, что он тогда на палубе… схватил вас.

— Час от часу не легче… Где он?

— В кубрике сидит.

Я помолчал, потом встал и пошёл в кубрик.

Бублик сидел в углу, сгорбившись, рыжие волосы слиплись в сосульки от солёной воды. Когда я подошёл, он не поднял глаза, только сжался ещё сильнее.

— Доктор… я это… ну… я ж не хотел…

— Да заткнись уже, — сказал я спокойно.

Он заткнулся. Я присел рядом на корточки.

— Слушай сюда, Бублик. Что было в море, то в море и остаётся. Рапорт я писать не буду. Забудь.

— Но я ж вас… — он осёкся.

— Ты помогал мне держать раненого, когда качнуло, — сказал я. — Так и запишем. Я Морозову скажу, чтобы другие матросы про это не писали. Понял?

Бублик поднял глаза, в них стояли слёзы.

— Понял.

Я протянул руку, и он ответил крепким рукопожатием. Выйдя на палубу, я увидел Морозова у кормы, кивнул ему и он кивнул в ответ. На душе стало странно легко.

Первые лучи солнца пробили туман, когда «Бравый» на буксире втягивался в пролив. Из серой мглы проступили очертания: сопки, поросшие лесом, домики, маяк на мысу. И трубы кораблей в гавани.

Владивосток.

Кто-то всхлипнул. Бублик стоял у борта и плакал, не скрываясь. Морозов снял шапку и крестился, глядя на берег. Кротов просто стоял и улыбался, щурясь от солнца. Мария подошла и встала рядом. Я заметил, что она скинула шинель и надела чистое платье.

— Красиво, — сказала она тихо. — Жаль, не на прогулку.

— Ничего. Главное, что живые пришли.

Швартовка заняла около часа. «Бравый» приткнулся к стенке, и матросы набрасывали швартовы на кнехты. На берегу уже собирался народ: портовые рабочие, офицеры в белых кителях, штатские. Сухой, подтянутый человек с медицинскими эмблемами на петлицах поднялся на борт первым, едва спустили трап.

— Судовой врач? — спросил он, оглядев палубу.

— Так точно, — я представился.

Он назвал свою фамилию — коллежский советник, — но я пропустил её мимо ушей.

— Количество раненых?

— Двенадцать. Один умер вчера. Четверо тяжёлых, остальные средней тяжести и лёгкие. Инфекционных нет, изоляция с первого дня. Санитарная обработка: карболовая кислота, кипячение инструментов, перевязочный материал гладили утюгом. Мыло — два раза в день на всех.

Портовый врач поднял бровь, немного нахмурился.

— Покажите.

Я провёл его в кают-компанию, где Мария уже успела подготовить пациентов: перевязки чистые, тюфяки ровные. Он осмотрел раненых, задал несколько уточняющих вопросов и, кажется, остался доволен.

— Вы справились, — сказал он, когда мы вышли на палубу. — Честно говоря, я ожидал хуже. После Цусимы многие приходят в таком состоянии, что хоть сразу в карантин. А у вас порядок.

— Это наш персонал. — Я улыбнулся. — И сестра Власьева.

— Не скромничайте, — он подписал разрешение на выгрузку. — Раненых примет Морской госпиталь. Вы сопровождаете пациентов?

— Так точно.

— Тогда добро пожаловать.

Я остался у трапа. Мимо шли санитары с носилками, прошёл Кольцов, о чём-то тихо говоря с Морозовым, прошла Мария с сумками инструментов. Я выдохнул и посмотрел на небо: высокое и синее, не чета серой мути, что висела над нами последние дни.

Наконец я ступил на причал. Твёрдая земля под ногами не качалась, и от этого меня слегка шатнуло. Кольцов заметил и усмехнулся.

— Отвыкли от земли, Семён Семёнович?

— Отвык.

— Пройдёт. У меня после первого перехода два дня голова кружилась.

Мы шли через портовую территорию мимо складов, угольных куч, пакгаузов. Мария чуть отставала, разглядывая город.

А потом мы вышли на улицу. И я замер.

Владивосток жил обычной жизнью, которая не останавливалась, даже когда в Корейском проливе гибли корабли. По улицам ездили пролётки, газетчики выкрикивали последние новости, и я разобрал обрывки: «…героический прорыв…», «…адмирал ранен…», «…подробности сражения…».

— Последние новости! — надрывался мальчишка лет двенадцати. — «Владивостокский вестникъ»! Цусимское сражение! Список погибшихъ кораблей!

Я взял газету, развернул. «Броненосецъ „Князь Суворовъ“ погибъ». «„Александръ III“ перевернулся». «„Бородино“ взорвался». Список был длинным, очень длинным.

Мария заглянула через плечо.

— Что там пишут?

— Ничего хорошего.

Она прочла несколько строк и побледнела. Я сложил газету и сунул в карман — читать дальше не хотелось.

Мы шли по Светланской. Магазины с яркими вывесками, лавки, чайные. Офицеры прогуливались с дамами под зонтиками, где-то играла шарманка. И среди всего этого — витрина с дамскими шляпками. Мария остановилась, разглядывая манекен в платье с кружевным воротником.

— Красиво, — выдохнула она, и я впервые увидел на её лице не усталость, а простой интерес.

— Нравится?

— Глупо, наверное. После всего, что было…

— Не глупо. Хотеть красивую шляпку после войны это нормально.

Она повернулась и улыбнулась уже смелее.

Морской госпиталь встретил нас запахом уже привычной карболки. Длинные коридоры, забитые ранеными, сёстры милосердия, белые от усталости, скользили между койками. Дежурный врач, пожилой, с красными глазами, встретил нас в вестибюле.

— С «Бравого»? — спросил он сипло.

— Так точно. Двенадцать раненых на передачу, четверо тяжёлых. Карты заполнены.

Я провёл его по рядам своих пациентов: подробно, чётко, как в былое время. Характер ранения, что сделано, прогноз, рекомендации. Мария шла рядом и подавала бумаги.

— Осколочное ранение брюшной полости с повреждением тонкой кишки, — докладывал я. — Резекция с анастомозом конец-в-конец. Послеоперационный период без осложнений, швы чистые. Рекомендую наблюдение.

Когда я дошёл до угольщика с пункцией сердца, дежурный врач остановился.

— Пункция перикарда? На миноносце? Вы серьёзно?

— Вполне. Доступ под мечевидным отростком. Пациент стабилен.

— Кто делал?

— Я.

Он помолчал, потом кивнул.

— Занятно, крайне занятно! Покажете потом методику? У нас тут такого не делают.

— Разумеется, коллега.

Оформление заняло ещё час. Мы сидели в крохотном кабинете, заполняли ведомости, сверяли списки, и Мария работала молча, сосредоточенно. Когда последняя бумага была подписана, она отложила перо.

— Семён Семёнович, можно с вами поговорить?

— Конечно.

— Я за эти дни увидела операции, которые никогда в жизни не видела. Пункция сердца, резекция кишки на палубе. Я думала, что видела всё: Порт-Артур и Одессу, но вы делаете то, чего никто не делает. — Она перевела дыхание. — Я не хочу возвращаться в прошлую жизнь. Я хочу стать вашим ассистентом. Учиться и помогать!

Я смотрел на неё. Взгляд серьёзный, даже очень.

— Это будут не лекции, Мария Андреевна. Это будет работа: тяжёлая, грязная, а иногда и безнадёжная.

— Я… я готова.

Я помолчал.

— Хорошо. Будете моим ассистентом.

Она улыбнулась, широко и открыто, и в мрачном госпитальном кабинете как будто стало светлее.

Кольцов ждал нас у входа, прислонившись к стене.

— Ну, как прошло?

— Всех приняли.

— Отлично. Тогда новость: нам выделили квартиру. Небольшую, правда, на троих. Пойдёмте.

— Мария Андреевна, а вас где поселят? — спросил я пока мы не ушли.

— Как раз пойду узнавать. Должно быть, в одном из крыльев, где живут сёстры.

— Хорошо, тогда увидимся позже. — Она улыбнулась в ответ и удалилась. — Идём, Алексей Степаныч.

Квартира, это две комнаты, кухня, печка, обстановка казённая: три койки, стол, облупленный шкаф. Дурново уже сидел на одной койке, вытянув больную ногу.

— Осваивайтесь, — кивнул он. — Я пока тут покомандую. С койки.

Мы с Кольцовым переглянулись и расхохотались. Дурново, сидя на койке, только покачал головой, но было видно, что он и сам едва сдерживает улыбку.

— Ладно, — сказал Кольцов, отсмеявшись. — Завтра у нас рапорты, бумаги, вся эта канцелярщина. А сегодня… Семён Семёнович, как вы смотрите на то, чтобы отметить прибытие?

— Смотрю крайне положительно.

— Вот и отлично. Зайдём за Морозовым, он должен быть в казармах Сибирского экипажа, на Экипажной улице, тут недалеко.

— А деньги? — спросил я. — У меня ни гроша.

— В портовой канцелярии аванс выдают, — пояснил Кольцов. — В счёт будущего жалованья. Пятнадцать рублей на брата. Нам, офицерам, по чину положено.

Я хмыкнул про себя. Пятнадцать рублей это полтора обеда в хорошем ресторане. Но в трактире этих денег хватит на хороший вечер с запасом. Что ж, и на том спасибо.

Мы вышли на Светланскую. Вечерний Владивосток жил своей жизнью. Газовые фонари уже зажглись, их жёлтый свет отражался в лужах на мостовой. Пролётки цокали копытами по булыжнику.

Казармы Сибирского флотского экипажа на Экипажной улице представляли собой длинные приземистые здания с белыми наличниками и запахом казённой капусты из распахнутых окон. Морозов сидел на крыльце, покуривая трубку. Увидев нас он поднялся, одёрнул робу.

— Вашбродь! А я уж думал, не свидимся. Чего это вы тут?

— За тобой, Илья Егорыч, — сказал Кольцов. — Идём. Посидим, помянем.

Морозов кивнул и выбил трубку о перила.

Мы выбрали трактир «Тихий океан» на Светланской — не слишком дорогой, но приличный для военных. Там было тепло, накурено и шумно. За соседним столом сидела компания портовых артиллеристов, за дальним углом спорили о чём-то два штатских в потёртых сюртуках.

Кольцов взял на себя переговоры с половым. Через минуту на столе появился графин с казённой водкой, три рюмки, тарелка с солёной корюшкой и чёрный хлеб. Кольцов разлил по первой.

— За тех, кто не дошёл, — сказал он негромко.

Мы выпили молча, не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок тёплой тяжестью.

— За Чижа, — тихо добавил Морозов, глядя в рюмку. — Хороший был мужик. Машину чуял, как никто иной.

— За Чижа, — повторил я.

Кольцов снова наполнил рюмки.

— Знаете, — сказал он, глядя куда-то в стену, — я ведь когда нас накрыли в тумане, думал всё. Кончилась наша миноноска. А вы, Семён Семёнович, просто встали и начали резать. Под обстрелом. Не представляете, как это воодушевило меня, да и всю команду.

— У меня выбора не было.

— У вас никогда выбора нет, — усмехнулся Кольцов. — А у других он есть, и они его делают. А вы нет. Вы просто делаете то, что должны. И знаете… я рад, что мы встретились.

— Я тоже, Алексей Степанович, я тоже.

Выпили по второй. Помолчали. Где-то далеко, в порту, прогудел буксир.

Морозов отодвинул пустую тарелку.

— А что теперь? — спросил он. — С «Бравым»-то нашим что будет?

— Отремонтируют, я думаю, — ответил Кольцов. — Повреждения не фатальные. Руль починят, машину переберут. Через пару недель снова в строй. А там и войне конец. Перемирие, говорят, вот-вот подпишут. Вернёмся домой или куда пошлют.

— А вы куда хотите? — спросил я, глядя на него.

Кольцов задумался.

— Я хочу командовать кораблём. Не миноносцем, а чем-то большим. Крейсером, может. Чтобы выйти в океан и знать, что ты ведёшь его сам. А вы?

Я покрутил рюмку в пальцах.

— Я врач. Я хочу лечить, оперировать, учить.

— Учить? — переспросил Морозов. — Кого это?

— Марию Андреевну для начала. Она попросилась в ученицы, а я согласился.

Морозов понимающе кивнул. Кольцов посмотрел на меня с лёгким прищуром.

— Я так и знал, что она не просто так вокруг вас крутилась.

— Она не крутилась. Она работала. И будет работать дальше.

За соседним столом грохнули кружками — артиллеристы затянули песню. «Раскинулось море широко…» — выводил чей-то высокий голос. Я прислушался. Песня была про смерть, про кочегара, который умирает на вахте. Хорошая песня. Правильная.

— Знаете, что я думаю? — сказал я, когда пение стихло. — Мы все сейчас как этот кочегар. Мы все устали. Мы все потеряли друзей. Мы все видели смерть. Но мы дошли. И это главное.

— До Владивостока, — сказал Морозов. — Это ж край земли. Дальше только океан.

— Дальше дом, — возразил Кольцов. — Когда-нибудь.

Мы помолчали. Морозов налил уже без церемоний.

— А ты, Илья Егорыч? — спросил я. — Чего ты хочешь?

— Я? — Морозов удивился, словно его впервые спросили о таком. — Я хочу внуков понянчить. У меня в Кронштадте двое. Девчонки. Старшая уже буквы знает. Может, скоро и на покой.

— Рано тебе на покой, — сказал Кольцов.

— Рано, — согласился Морозов. — Да и флот не отпустит. Флот он как репей: прицепится, да не отдёрнешь.

Мы выпили. За окнами трактира совсем стемнело.

Возвращались по ночной Светланской. Фонари горели уже тускло, пролётки попадались всё реже. Где-то далеко, в порту, перекликались пароходы. На душе было спокойно. Может, водка тому виной. А может, мысль, что мы всё-таки дошли.

И кто бы мог подумать, что такое станется, а, Семён?

Утро началось с рапортов. В портовой канцелярии нас собрали в большом кабинете, за длинными столами уже сидели офицеры с прорвавшихся кораблей. Каждому выдали стопку бумаг, чернильницу и перо.

— Пишите, господа, подробно, — объявил канцелярист. — Всё, что было после боя: манёвры, повреждения, расход угля.

Я сел за стол и отвинтил крышку чернильницы. Писал сухо: перечень раненых, пункция перикарда отдельной строкой, резекция кишки на палубе — с объяснением обстоятельств. И про уголь. Как жгли мебель. Что альтернативой была смерть.

Кольцов заглянул через плечо.

— Про Бублика не пишете?

— Нет. Не о чем писать, мы всё решили.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Вызов к адмиралу Греве пришёл на следующий день. Кабинет командира порта был обшит дубовыми панелями, на стенах — портреты императоров и карта Тихого океана. Контр-адмирал, сухой, с холодными глазами, сидел за массивным столом. Рядом начальник штаба и флаг-офицер.

— Господа, — начал адмирал, когда мы выстроились перед ним, — я ознакомился с вашими рапортами. Лейтенант Дурново, вы берёте всю ответственность на себя. Это похвально, но не до конца честно. Мичман Кольцов, вы поддержали инициативу, но не вы её предложили. — Он перевёл взгляд на меня. — Младший судовой врач Туманов. Это вы предложили жечь мебель?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Вы осознаёте, что это нарушение всех инструкций? Что за порчу казённого имущества можно пойти под трибунал?

— Осознаю.

— Что скажете в оправдание?

Я выдержал паузу.

— Я врач, ваше превосходительство. Моя задача сохранять жизнь. В том числе и кораблю, от которого зависели жизни пациентов. Когда кончился уголь и машина встала, альтернативой был дрейф и гарантированная гибель. Дерево дало ход, ход — манёвр, манёвр — возможность уйти. С медицинской точки зрения выбирать из трёх смертельных исходов, не есть выбор. Я предложил альтернативу. И готов отвечать.

В кабинете стало тихо. Адмирал смотрел на меня. Начальник штаба что-то черкал в блокноте.

— Интересная логика, — произнёс Греве наконец. — Медицинская. А операция на палубе под обстрелом? Тоже расчёт?

— Так точно. Раненого нельзя было нести — осколок сдвинулся бы и разорвал артерию. Он умер бы за минуту. Риск был оправдан.

Адмирал помолчал, потом откинулся в кресле.

— Господа. Ваши действия признаны оправданными ввиду крайней необходимости. Трибунала не будет. За мужество и находчивость вы будете представлены к наградам.

Адмирал замолчал, перебирая бумаги на столе. Потом поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— И ещё одно. Господин лекарь Туманов. Ваш миноносец встаёт на ремонт — месяц, а то и два. Врач на нём пока не нужен. А вот Морскому госпиталю нужны хирурги. — Он взял со стола отдельный лист. — Согласно рапортам, вы провели две сложнейшие операции в условиях, для операционной не предназначенных. Пункция перикарда. Резекция кишки на палубе под обстрелом. Я не медик, но даже я понимаю, что это не рядовая полевая хирургия.

— Так точно.

— Посему, впредь до особого распоряжения, вы временно прикомандировываетесь к Владивостокскому Морскому госпиталю в качестве хирурга. Приказ будет готов завтра. Главный врач госпиталя уведомлён. Сестру милосердия Власьеву можете оставить при себе ассистентом — вижу по рапортам, вы сработались.

— Согласен, — тихо сказал я.

— Вот и славно. — Адмирал отложил бумагу. — Надеюсь, на берегу вы принесёте не меньше пользы, чем в море. Все свободны.

Мы вышли из кабинета. Только на лестнице я заметил, что у меня дрожат руки.

— Поздравляю, Семён Семёнович, — сказал Кольцов. — Теперь вы почти штатский. Почти береговой.

— Почти, — ответил я и вдруг понял, что не знаю, радоваться этому или нет.

Выйдя на улицу, мы закурили.

— Семён Семёнович, вы, оказывается, скала, — сказал Кольцов. — Я думал, он нас живьём съест.

— Я тоже так думал, — признался Дурново. — Но вы говорили с адмиралом, будто с интерном на обходе.

— Просто я видел вещи и пострашнее адмиральского гнева, — сказал я, и это было чистой правдой.

— Надо это отметить, — Кольцов просиял. — Сегодня в Морском собрании вечер. Пойдёмте?

— Я пас, — Дурново кивнул на костыль. — Не танцор.

— Тогда мы с вами. И Марию Андреевну позовём.

Вечером в зале Морского собрания гремел оркестр, на контрасте общего траура в городе. Хрустальные люстры заливали помещение светом, офицеры в белых кителях кружились с дамами в вечерних платьях, и воздух дрожал от музыки и звона бокалов.

Мария, шедшая рядом, ахнула.

— Как красиво…

— Идите танцевать, — подтолкнул нас Кольцов, исчезая в сторону буфета. — А я лимонаду выпью.

Я подал Марии руку.

— Позволите?

Вальс я помнил. Не мастер, но тело двигалось само, и мы закружились по залу. Мария смотрела на меня, в её глазах отражались люстры.

— О чем вы думаете? — спросила она.

— Что мы выжили. А еще я думаю, что вы сегодня очень красивая.

Она улыбнулась, чуть смущенно.

— Спасибо. Вы сегодня другой. Не как там, на корабле.

— Там я работал. А здесь я просто рад, что мы выбрались.

— Я тоже рада, — сказала она тихо. — Что встретила вас.

Ночью я лежал на жёсткой койке и смотрел в потолок. Дурново спал, Кольцов посапывал на соседней кровати. Я думал о завтрашнем дне: о раненых, о Марии, о том, что мир 1905 года, жестокий и медленный, теперь мой. И мне в нём жить.

Только я закрыл глаза, как в дверь застучали. Громко, настойчиво. Кольцов вскочил.

— Кого там черти носят?

Я накинул китель и открыл. На пороге стоял посыльный в флотской форме.

— Господин Туманов? Предписание явиться к главному врачу Морского госпиталя. Немедленно.

Я развернул пакет. Сухой приказ, без объяснений.

— Что там? — Кольцов заглянул через плечо.

— Вызывает главный врач. Срочно.

Я оделся и вышел в ночной город. Владивосток спал, погружённый в туман. Госпиталь был освещён. Я прошёл через пустой вестибюль, поднялся на второй этаж. В коридоре было тихо, из бокового крыла доносились приглушённые голоса.

Я знал это крыло. Там, в нескольких комнатах, разместили сестёр милосердия — тех, кто, как и Мария, остался без своего госпиталя. У знакомой двери я на мгновение остановился. Мария, должно быть, уже спала. Завтра у неё начнётся другая жизнь — не сестры милосердия с погибшего судна, а ассистента хирурга при Морском госпитале. Я обещал её учить, и теперь, когда адмирал официально утвердил её при мне, это обещание обрело вес.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли. Сейчас меня ждал совсем другой разговор. У массивной дубовой двери с медной табличкой «Главный врачъ Морского госпиталя…» я перевёл дух и постучал.

— Войдите! — раздался чуть взволнованный голос.

Я взялся за ручку. Сердце, как ни странно, билось ровно.