Сон разорвало звуком толи колокола толи сирены. Я вскочил раньше, чем проснулся. Ноги сами влетели в сапоги, а руки в рукава. В коридоре уже топали так, что дрожали переборки, кто-то матерился в голос, кто-то читал «Отче наш», и всё это перекрывал топот ног по деревянному настилу.

На палубе творилось чёрт-те что. Туман буквально стоял стеной. Мачты тонули в нём, флаг обвис мокрой тряпкой. В десяти шагах ни черта не видно. Я вылетел из люка и сразу врезался в чью-то спину, едва не сбив матроса с ног.

— Куда прёшь! — рявкнул я.

Матрос обернулся — молодой, безусый, глаза выпучены, губы дрожат. Узнал меня и побледнел.

— Простите, вашбродь… там… японец…

— Где⁈

— По правому борту…

Я рванулся к лееру. В этой непроглядной серой каше, метрах в трёхстах, висел тёмный размытый силуэт. Три трубы, низкий борт. Миноносец или истребитель — не разберу, но точно не наш.

— К бою! — заорали с мостика. Кольцов кричал громко и увернно: — Право руля! Полный ход! Орудию — фугасным заряжай!

«Бравый» дёрнулся, меня качнуло, я схватился за леер. Кто-то упал, загремел ведром. Я смотрел на японца. Тот тоже нас заметил. На секунду всё замерло — два корабля в тумане, как дуэлянты перед командой «пли». А потом японец выстрелил. Вспышка высветила ржавый борт. Грохот. Снаряд лёг с недолётом, у самого носа, и столб воды рухнул на палубу ледяным водопадом. Меня окатило по грудь.

— Сволочь! — проорал кто-то рядом. Голос похоже Морозова. — Сволочь косоглазая!

Второй залп сразу с двух стволов. Один снаряд просвистел над головой, я пригнулся, матерясь. Второй лёг у левого борта, и осколки застучали по обшивке, как град по жестяной крыше. Кто-то вскрикнул.

— Раненый! — донеслось с носа.

Я выпрямился, стряхивая воду.

— Семён Семёнович!

Мария вынырнула из тумана: в одной руке сумка, в другой фонарь. Волосы выбились из-под косынки, прилипли к мокрому лбу, глаза собранные, цепкие. Красивая даже сейчас.

— Куда раненых?

— В кают-компанию. Готовь йод, бинты, иглы. Если что зови.

Она исчезла. И вовремя — новый залп лёг у самой кормы. «Бравый» тряхнуло, я упал на колено, в ушах зазвенело, на палубу посыпались щепки.

Кольцов на мостике орал в переговорную трубу, перекрикивая грохот:

— Лево руля! Держать на волну! В машине — выжать всё! Плевать на вал!

И они выжимали. Миноносец скрипел, стонал каждой доской, но шёл: пять узлов, шесть, шесть с половиной. Медленно, но шёл. И маневрировал. Я смотрел на Кольцова и не узнавал вчерашнего мальчика. Он читал волны и туман, каждый залп встречал поворотом, угадывал, где окажется враг через минуту, и уводил «Бравый» в другую сторону. Раз, другой, третий. Четвёртый залп японец дал наугад и промахнулся. Пятый накрыл корму.

Меня швырнуло лицом в палубу. Я вскочил и увидел, как двое матросов тащат кого-то, пригибаясь под осколками.

Чиж.

Он лежал на мокрых досках и смотрел в небо. Лицо землистое, губы сжаты. В животе, чуть ниже пупка, торчал рваный осколок длиной с палец, и вокруг уже расползалась лужа тёмной, вишнёвой крови. Я присел, ощупал живот. Чиж тихо сквозь зубы застонал. Пальцы ушли в мокрое, тёплое. Пульс нитевидный, частый, кожа холодная. Плохо, очень плохо.

— Носилки! — заорал Бублик. — В лазарет его! Быстро!

— Не трогать! — гаркнул я.

— Как не трогать⁈ — он вытаращился на меня. — Это же Чиж! Он кровью истечёт! Нести его надо!

— Тронешь его и он умрет! Осколок застрял в брыжейке. Любое движение и артерия лопнет. Он умрёт у тебя на руках за минуту!

Бублик часто дышал, губы у него тряслись.

— Так оперируйте! Чего встали-то⁈

— Инструменты на палубу! — бросил я Морозову. — Всё, что есть. Воду, бинты, йод, фонари: всё сюда. И найди Марию!

Морозов побежал. Я прикинул угол входа осколка. Бублик не унимался, нависал надо мной, сжимал кулаки.

— Это Чиж! — орал он мне в лицо. — Он мне жизнь спас! Он мне за отца был! А вы сидите! Вы врач или кто⁈

— Отойди, — сказал я тихо.

— Не отойду! — он схватил меня за китель, рванул в сторону. — Если ты его не спасёшь…

Договорить он не успел.

Мой кулак влетел ему в скулу без замаха. Бублик отлетел на пару шагов, рухнул и замер, держась за разбитую губу.

На палубе стало очень тихо.

— В следующий раз будет сильнее, — сказал я, не повышая голоса. — А теперь заткнись и не мешай.

Морозов молча оттащил Бублика в сторону и что-то прошипел ему на ухо. Тот стоял, держась за скулу, и смотрел на меня ошарашенно.

Через минуту прибежала Мария. Инструменты разложили прямо на палубе, на чистой тряпке. Она опустилась на колени рядом, даже не взглянула на лужу крови.

— Иглу. Шёлк. Держи таз.

— Сейчас.

Японец снова выстрелил. Снаряд лёг у левого борта, «Бравый» качнуло, Мария схватилась за мой локоть. Я не шевельнулся.

— Нижнесрединный разрез, — заговорил я, вскрывая брюшную стенку. — Начну с низа и поднимусь выше. Вот здесь брыжейка. Осколок вошёл под углом, прижал артерию, но не разорвал. Сантиметром левее и он бы уже умер. А так шанс есть.

— Вы всегда комментируете? — тихо спросила она.

— Всегда в такой ситуации. Помогает думать.

Пинцетом я раздвинул мышцы и вошёл в брюшную полость. Кровь заливала всё, но осколок был виден — сидел глубоко, прижав брыжеечную артерию. Если бы Чижа потащили — сместился бы, и тогда всё.

Я подвёл зажим.

— Таз.

Мария подставила таз. Осколок звякнул о металл. Хлынула кровь, но я тут же наложил зажим на повреждённый сосуд.

— Резекция. Шёлк.

Она подала иглу. Я иссек размозжённый участок кишки и начал накладывать анастомоз. Стежок за стежком, пальцы работали сами.

В голове всплыло: ночь, горы, Чечня. Командир отряда, мужик лет сорока, с простреленным животом, лежит на ящиках с патронами. Вокруг темень, свет только от фонарика в зубах у санитара. Пулемёт стучит где-то за стеной, сыплется штукатурка. И я оперирую. Командир орёт: «Сёма, если не получится — пристрели меня, не дай этим уродам…» А я ему: «Заткнись, Коля. Ты мне ещё живой пригодишься». И штопаю. И он выжил. Там. Тогда. А здесь…

— Готово, — выдохнул я, накладывая последний шов.

Мария вытерла пот со лба.

— Вы всегда так работаете?

— Как?

— Будто… вальс танцуете. Вокруг такое творится, а вы… спокойный.

— Всегда. Особенно в миноре.

Послышались шаги. Тяжёлые, с приволакиванием. Дурново стоял у выхода с мостика, опираясь на бог знает где взятую палку. Бледный, и по правой штанине расползалось красное — шов разошёлся.

— Туманов… — начал он.

— Назад! — рявкнул я. — У вас кровь! Если сейчас не уйдёте привяжу к койке!

Он моргнул. Привык командовать, а тут младший врач орёт, как адмирал. Но боль сделала своё — Дурново кивнул и ушёл.

— Унесите командира в каюту и держите там, — бросил я матросам. — Чтоб я его на палубе больше не видел.

Когда я закончил с Чижом и его унесли, канонада уже стихла — японец потерял нас в тумане. Я поднялся на мостик. Кольцов, мокрый и чёрный от пороха, стоял у штурвала и едва держался на ногах.

— Угля почти нет, — доложил он, не оборачиваясь. — На прорыве выжали последнее. Если японец снова найдёт, то уйти уже не сможем.

Поднялся Морозов.

— Что делать будем, вашбродь?

— Жечь, — сказал я.

— Чего⁈ — он вытаращил глаза. — Вы про что?

— Про дерево. Доски, запасные реи, мебель, офицерские столы. Всё, что горит.

Морозов побагровел.

— Сдурели⁈ Мебель в топку? Это ж добро казённое, за него спросят!

— Если не дойдём, то и спрашивать будет не с кого.

— Не потянет дерево! Пар не тот будет, мы только машину угробим!

— Потянет, — отрезал я. — Если загружать топку полностью и не давать ей остыть. А за каждый сожжённый рундук я отвечу лично. Если дойдём.

Морозов хотел что-то возразить, но осёкся. Видно было, что внутри у него борются привычка беречь казённое добро и простой мужицкий инстинкт выживания. Инстинкт пока проигрывал.

— Не нравится мне это, — пробурчал он. — Дерево оно ж не уголь. Прогорит быстро, а жару даст мало. Чиж бы сказал… — он осёкся, — Ладно. Дело ваше.

Кольцов молчал всё это время. Потом поднял голову.

— Такое решение не нам принимать, — сказал он тихо. — Я согласен с врачом. Но последнее слово за командиром.

— Командир еле на ногах стоит, — заметил я.

— Значит, пойдём к нему.

И мы пошли.

Дурново лежал в каюте, и выглядел он хуже. Лицо посерело ещё сильнее, под глазами залегли синие тени. Повязка на бедре насквозь промокла кровью.

— Опять вы, — выдохнул он, увидев нас.

— Господин лейтенант, — начал Кольцов, — положение критическое. Угля осталось на пару часов хода, не больше. Господин врач предлагает пустить в топку всё, что горит: дерево, мебель, запасные реи. Другого выхода нет. Но решение за вами.

Дурново закрыл глаза. Я тем временем уже стоял рядом с ним и разматывал повязку. Он не сопротивлялся.

— Сдурели вы все, — прошептал он. — Сжечь корабль, чтобы спасти корабль. Это не стратегия. Это… это…

— Это вынужденная мера, — закончил я за него. — Лежите спокойно.

Повязка отошла, и я увидел то, чего опасался. Один шов, самый нижний, почти у паха, — разошёлся полностью. Кровь текла из-под него тонкой струйкой, не пульсирующей — значит, не артерия, но тоже опасной. Рана воспалилась, края отекли. Плохо. Очень плохо.

— У вас шов разошёлся, — сказал я спокойно, накладывая плотный тампон. — Я прижму давящей повязкой. Будет больно.

— Уже больно, — сквозь зубы ответил Дурново.

— Будет ещё больнее. Терпите.

Я надавил сильно, фиксируя тампон бинтом. Дурново зашипел, но не закричал. Крепкий мужик.

— А теперь о нашем предложении, — сказал я, затягивая последний узел. — Угля нет, японцы где-то рядом, до Владивостока идти сутки минимум. Риски я понимаю: дерево даст меньше жара, чем уголь, машина может встать, нас может догнать японский патруль. Но если мы не сделаем этого, то мы гарантированно не дойдём. Никак.

— А если сделаем всё равно можем не дойти, — прохрипел Дурново.

— Верно. Но тогда у нас будет шанс.

— Какой?

— Один из десяти. Может, один из двадцати. Но это лучше, чем ноль. А ноль у нас будет, если мы ничего не сделаем и будем дрейфовать, пока японцы нас не найдут.

Дурново молчал. Смотрел в потолок. Я знал, о чём он думает: о трибунале, о карьере, о том, что скажут в Адмиралтейств-коллегии. О том, что младший судовой врач вообще не имеет права предлагать такое.

— Спросят с меня, — глухо произнёс он. — И с Кольцова. С вас, Туманов, спросу не будет. Вы лицо нестроевое, вам что корабль, что баржа — лишь бы лазарет работал. А мы офицеры. За каждый сожжённый рундук ответим. За каждый.

— Ответите, — согласился я. — Но знаете, господин лейтенант, что я вам скажу? Я много раз видел, как умирают люди. И на войне, и после неё. И я понял одну простую вещь: лучше отвечать перед начальством за сожжённую мебель, чем перед самим собой за то, что не сделал всё возможное. Выживание это не про героизм. Это про способность жрать собственный страх и превращать его в топливо. Как это дерево! Оно вам конечно не уголь, шо оно будет гореть. И гореть медленно. И пока оно горит мы будем двигаться. Пока мы двигаемся мы живы. А пока мы живы у нас есть шанс. Небольшой, один из двадцати, но он есть.

Кольцов молчал, глядя на меня. Морозов уставился на Дурново и пальцы у него дрожали. Дурново перевёл взгляд на мичмана.

— Алексей Степанович, вы поддерживаете?

— Так точно, — не колеблясь, ответил Кольцов. — Я считаю, что врач прав. Другого выхода у нас нет. Если сядем без хода это конец. Я принимаю на себя ответственность перед вами и перед вышестоящим командованием.

Дурново помолчал, потом медленно, превозмогая боль, повернул голову ко мне.

— Делайте что хотите. Но если мы дойдём — вы, Туманов, напишете рапорт. Подробный. И я приложу к нему своё особое мнение. Поняли?

— Так точно, господин лейтенант.

— Тогда идите. И чтоб я вас больше не видел до Владивостока. Разве что с хорошими новостями.

Через час «Бравый» превратился в адскую кузницу. Матросы выстроились живой цепочкой: одни рубили ящики и рундуки на щепу, другие кидали в топку. Запасные реи пошли под топор вместе с офицерскими столами.

Я спустился в кают-компанию. Чиж лежал на койке, дышал тяжело, с присвистом. Пульс едва прощупывался. Мария стояла рядом, сжимая чистый бинт, который был уже не нужен.

Когда всё закончилось, она всхлипнула. Я молча закрыл Чижу глаза.

— Почему? — спросила она шёпотом, сдерживая слезы.

— Потому что мы не боги. У каждого врача есть своё кладбище. Это нормально.

— Как вы можете так говорить⁈

— А что я должен? Рыдать? — я посмотрел на неё. — Я своё отрыдал, голубушка. Теперь просто работаю.

Она глотала слёзы. Я вздохнул.

— Слушайте, Мария Андреевна. Плакать и грустить это нормально. Но главное уметь вовремя отпустить. Если за каждым ушедшим тащиться, как за гробом, никакой жизни не хватит. Я живу просто: если ничего не могу сделать — отпускаю ситуацию. Иначе она сожрёт меня изнутри. Я лучше буду вспоминать, как вкусно ел вчера, как пахнет море на рассвете или вкус любимой женщины. Чем лица тех, кого не спас.

Она вытерла щёки.

— Вы странный, Семён Семёнович.

— Мне говорили.

Хоронили ночью. Море стихло, туман рассеялся. Звёзды на небе крупные. Тело Чижа, зашитое в парусину с грузом в ногах, положили на доску. Команда выстроилась на палубе — человек сорок мужиков, хмурых и уставших. Дурново вышел на костылях с моего разрешения, Кольцов встал рядом. Морозов снял шапку, ветер трепал его волосы.

Я читал молитву, которой научил дед. Вроде и не верил, а слова всплыли сами.

— Со святыми упокой…

Доска накренилась. Тело ушло в воду без всплеска. Бублик плакал, не скрываясь, слёзы текли по щекам. Анна Тимофеевна, вторая сестра милосердия, подошла и положила руку ему на плечо.

— Сыночек, — прошептала она. — Ты держись. Он теперь там, где спокойно.

Бублик вытер нос рукавом и, сгорбившись, ушёл в кубрик.

На следующий день мы шли. Дерево в топке горело жарко, машина тянула. Кольцов не отходил от штурвала, я влил в него чай, велел Марии принести поесть, но он только мотал головой.

— После, Семён Семёнович. Сейчас нельзя расслабляться.

Мария работала без отдыха, спала урывками. Анна Тимофеевна взяла на себя уход за ранеными: поила, перевязывала, утешала. Угольщик с пункцией сердца уже сидел на койке и требовал есть. Шов чистый. Повезло чертяке.

— Доктор, — окликнул он меня. — Говорят, вы меня с того света вытащили.

— С этого. Ты ещё не умирал до конца.

Он не понял, но на всякий случай заулыбался.

Марию я нашёл на корме — она стояла, облокотившись на леер, ветер трепал волосы.

— Как вы?

— Нормально.

— Врёте.

— Вру, — согласилась она. — Думаю о «Княжне Ольге». Мы её потеряли, когда начался бой. Может она утонула. Может, японцы подобрали. Может, ещё держится.

— Может, ещё увидимся, — сказал я.

— Вы верите в это?

— Я верю, что море большое. И что иногда корабли находят друг друга. Даже когда кажется, что всё кончено.

Она посмотрела на меня.

— Это вы серьёзно?

— На этот раз да.

К вечеру снова наполз туман. Видимость упала, «Бравый» шёл малым ходом. После утреннего боя каждый шорох казался атакой. Кольцов стоял на мостике с красными от недосыпа глазами, Дурново опирался на костыль.

— Силуэт! — заорал Кротов с марса. — Прямо по курсу!

Я впился глазами в туман. Тёмный размытый контур. Трубы. Мачты.

— Наш? — голос Кольцова дрогнул.

— Не разберу. Флагов не видно.

— Может, дозорный крейсер, — сказал Дурново. — Мы должны быть у Приморья.

— Может, и японская засада, — добавил я.

Все замерли.

— Что делать, господин лейтенант? — спросил Кольцов.

Дурново выпрямился, бледный, но прямой как штык.

— Курс прямо. Малый ход. Если наши, встретят. Если японцы…

Он не договорил. «Бравый» двинулся вперёд. Я смотрел в туман и сказал вполголоса:

— Вот и всё. Либо конец либо начало.