Тиллинхэст принёс дрова и разжёг камин в детской. Всё это время он слышал дыхание девушки, издающее звук, похожий на собачье дыхание. Тиллинхэст спустился вниз и сел в кабинете. У двери лежали рюкзак девушки, пакет с грязной одеждой, её пальто и ботинки. У рюкзака были лямки, которые застёгивались вместе на груди носильщика.

Тиллинхэст подошёл и поднял клапан, закрывающий рюкзак. Он откинул его, затем ослабил шнурок и заглянул внутрь. Там была сложенная одежда, пара обуви, вставленная носками вниз, пятки которой торчали кверху. В задней части рюкзака был вшит какой-то рукав или карман.

Тиллинхэст сунул руку внутрь и нащупал холодный край ноутбука и что-то ещё, гибкое, шуршащее. Он вытащил это — это был прозрачный пластиковый конверт для документов с пачкой бумаг внутри. Он перевернул его и заглянул сквозь пластик. Верхним документом было свидетельство о рождении. Имя девушки было Сара Тиллинхэст, место рождения — больница в Лондоне.

Затем внезапный страх, как всплеск холодной воды.

Имя матери было указано как Лина Браун.

Холодное чувство, казалось, распространилось в его руки и плечи от того места, где пальцы касались бумаги. Лина! И девушка по имени Тиллинхэст. С тошнотворным чувством, в котором смешивались страх и предвкушение, он поискал графу, где мог бы быть указан отец. Пусто. Что он чувствовал? Он едва ли мог сказать. Оцепенение всё ещё держало его. Не совсем упрёк. Разочарование, раздражение, загадка. Он снова перечитал дату рождения, подсчитал в уме: девушке было девятнадцать. Слишком молода. Или, может быть, свидетельство было просто подделкой? Хорошей, если так. Он не мог сказать наверняка. Руки Тиллинхэста дрожали, когда он клал конверт обратно в сумку.

Он снова затянул шнурок и застегнул клапан, затем расстегнул передний карман в нижней части рюкзака. Внутри был кожаный кошелёк, в котором лежали пара банковских карт, немного наличных и читательский билет. В том же кармане он нашёл паспорт с тёмно-синей обложкой, который открыл и осмотрел, наклоняя его взад-вперёд, чтобы проверить маленькие прозрачные и голографические элементы, которые теперь вставляли для защиты от подделок. Он не был экспертом, но если это была подделка, она выглядела хорошей. Фотография была выцветшей при печати, и она была очень похожа на того человека, который лежал в кровати наверху, за исключением того, что глаза — очень тёмные, радужки и зрачки неразличимы — были открыты. На ней была девушка, длинный нос, глубоко посаженные глаза, заострённый подбородок, маленький рот. Невозможно, сказал он себе. Невозможно. Больное совпадение, шутка. Он убрал паспорт обратно. На дне кармана лежала связка ключей от дома, которая звякнула, когда он шарил внутри. Под ними был перочинный нож с красной рукояткой и мобильный телефон. Он нажал на кнопку сбоку, но экран не засветился — батарея, должно быть, разряжена, подумал он. Он поднял телефон на уровень глаз. Экран был блестящим, тёмным зеркалом. Он посмотрел в свои собственные глаза, радужки такие же тёмные, как зрачки, омрачённые тяжёлыми бровями.

Он положил телефон обратно и застегнул карман.

Глава седьмая

В течение дня и до вечера Тиллинхэст слушал, как девушка ворочается в спальне наверху. Были периоды, когда она лежала неподвижно, и времена, когда она металась по кровати так яростно, что он слышал, как кровать скребёт по половицам. Он забыл, насколько шумными были другие люди, и как дом отзывался на малейшее движение: стучали расшатанные половицы, скрипели балки. Он ждал, пока она снова замолкнет, а затем поднимался по лестнице и входил в комнату, поднимая спутанное постельное бельё с пола или разворачивая его у ножек кровати и снова укрывая её. Иногда она дрожала и потела, и тогда Тиллинхэст наполнял таз водой, чтобы смочить ей лоб. Иногда она вздыхала, а иногда её дыхание входило и выходило со свистящим звуком, который пугал его, но глаза её никогда не открывались, и она никогда не говорила. За ночь он слишком беспокоился о ней, чтобы оставить её одну. Он парил в комнате, наблюдая за ней, слушая её.

Он старался не надеяться, что он прав, потому что делать так было бы непростительно. Он не мог желать этого девушке, никому. И даже если он был прав, он никогда не наблюдал этот процесс со стороны. Он не знал, что должно произойти, что является типичным, что могло бы ей помочь. Он даже не знал, что значит помочь ей. Не было сообщества, не было правил. Он мог наблюдать только за собой, и те ранние воспоминания были почти стёрты переживаниями. Он понятия не имел, что может случиться с ней, на самом деле.

На рассвете она, казалось, успокоилась. После того как она некоторое время была неподвижна, Тиллинхэст спустился в кабинет. Он снова сел за стол, где его ждал список. За ночь Тиллинхэст смог провести много времени, глядя на лицо девушки, и теперь невозможная мысль, пришедшая к нему предыдущим утром, стала более трудно искоренимой.

Он открыл второй ящик сверху с левой стороны стола. Там лежали письма от его банкира, каждое в своём конверте с пластиковым окошком. Он достал самое последнее и прижал его ладонью к столу. Это была выписка по трасту — по сути, его банковскому счёту.

Сам Тиллинхэст снимал лишь очень скромную сумму каждый месяц, получая наличные в отделении банка в городе. Доставка наличных осуществлялась через сложную сеть посредников и была официально связана с содержанием церкви, а не с его личными финансами. Недавно банк попытался прекратить ежемесячные конверты с наличными, которые они ему выдавали, затащив его в переговорную, чтобы убедить, что дебетовая карта гораздо лучше соответствует его потребностям. Комната была душной и тесной, а запах человека, обращавшегося к нему через узкий белый стол, был почти ошеломляющим. Тиллинхэст настоял на своём, и они уступили, но, как и в случае с телефоном, у него сложилось впечатление, что такая договорённость продлится не вечно.

Тиллинхэст снова изучил таблицу цифр перед собой, которая показывала основную сумму, проценты (начисляемые ежемесячно и зачисляемые ежегодно), выплачиваемые комиссионные за управление, пособие на содержание церкви, которое в конечном счёте доставалось ему. Деньги, взятые в целом, были больше, чем человек мог бы когда-либо потратить. Определённо больше, чем он мог потратить между настоящим моментом и концом года, когда воздух будет сухим и холодным, а внутренности дома высохнут. И всё это от трёх тысяч, которые Муни оставил в своём завещании. Поразительно, как вещи могут расти, если дать им достаточно времени.

Он задумался, не оставить ли их девушке.

Это было глупо, это было невозможно. Но деньги. Они должны были куда-то пойти, а у неё была его фамилия.

Взяв другой лист бумаги из стола, Тиллинхэст поставил дату вверху страницы, а затем аккуратно, разборчиво написал: Я, Статли Тиллинхэст, оставляю всю стоимость Траста Тиллинхэста, а также любую собственность, связанную с поместьем Тиллинхэста, Саре Тиллинхэст, родившейся 11 мая 1998 года, Паддингтон, Лондон, для использования и распоряжения по её усмотрению.

Он подписался внизу, напечатал своё имя и снова поставил дату, прежде чем сложить лист втрое и положить в чистый конверт с адресом своего адвоката в Провиденсе. Затем он убрал его обратно в ящик, заметив, как он это делал, свой список, список имён. Тиллинхэст представил, что все люди в подвале пошевелились одновременно, сделав некое сонное движение, возможно, приподняв руку, повернув туловище, вскинув голову, и что их движение было видно на поверхности земли. Он прижал пальцы к векам, чтобы развеять это видение. Он достал письмо, вытащил его из конверта и под тем местом, где написал имя Сары, дописал: (без родственных связей) .

Он снова проведал девушку. Она перестала дрожать и лежала неподвижно, за исключением движения век, едва заметного сквозь кожу закрытых глаз. Её дыхание было частым и поверхностным. Тиллинхэст зажал её запястье между большим и указательным пальцами, чтобы нащупать пульс. Он тоже был частым. Слабее обычного? Он не мог сказать — у него не было достаточного опыта. Он коснулся её лба. Он стал холодным и слегка влажным. Её лицо теперь было очень бледным, за исключением лиловых овалов высоко на щеках. Совсем не похожа на него, подумал Тиллинхэст, глядя на неё. Похожа на него только в той мере, в какой она была человеком с осунувшимся лицом. Было много людей, которые выглядели так. Она была слишком худа — это была её болезнь, и когда она поправится, она будет выглядеть как все остальные. Если только она никогда не поправится. Если только он не прав. Тиллинхэст натянул одеяло повыше на её плечи. Он помешал огонь, подбросил дров и вернулся вниз.

Он положил третий лист бумаги на стол, затем написал дату в правом верхнем углу. Это была ошибка. Взять девушку было ошибкой, и это письмо — ещё одна. Он уже писал Лине однажды, и последствия были ужасны. Если он ошибался насчёт её болезни — что было, конечно, самым вероятным, единственной возможностью, на самом деле, — то в ближайшем будущем, после его собственного ухода, она останется одна с деньгами из траста, без понятия, откуда они взялись и что значат, и с бременем подозрений, как только его подземный склеп будет обнаружен. А это означало, что ему нужно было сделать кое-что, чтобы исправить это для неё. Ему нужно было отчитаться за свои преступления, взять на себя ответственность за них, отделить себя от неё, чтобы она могла получить выгоду, не пострадав.

Если он прав, он не знал, что будет делать.

Я, Статли Тиллинхэст, он же —  он сделал паузу — разные, признаюсь, что убил большое количество людей, включая около восьмидесяти, умерших в моём доме на участке Тиллинхэста. Из них около двадцати восьми всё ещё погребены под домом. Остальных я эксгумировал, кремировал и развеял под дубом возле кладбища.

Я убивал их по необходимости и ради удовольствия.

Тиллинхэст перечитал написанное. Он хотел сделать это простым для них, и он хотел, чтобы они знали, что убийства были только его рук делом, не имеющим отношения к девушке. Почему он мог это делать? Возможно, когда дело доходило до такого рода вещей, один ответ был так же хорош, как и любой другой. Во что они, скорее всего, поверят? Что он убивал их всех под влиянием навязчивого стремления, потребности, столь же неоспоримой, как потребность дышать? Поверят ли они охотнее, что он делал это ради острых ощущений, чтобы развлечься, чтобы удовлетворить какую-то необузданную похоть? Не было ничего, что он мог бы написать, что заставило бы разумного человека кивнуть и подумать: Да, должно быть, это так, именно так всё и произошло . Не было приемлемого объяснения его действиям. А это означало, подумал он, что не было реальной причины лгать. Почему бы ему просто не рассказать им? Они бы всё равно не поверили.

Что можно было выиграть, пытаясь придумать историю, которую человек счёл бы правдоподобной? И какой вред, следовательно, в том, чтобы рассказать историю настолько невероятную, что никто не примет её?

В этом было что-то притягательное — отдаться этому. Это было достаточно сильно, и он подумал, что, возможно, стоит попробовать. Тиллинхэст скомкал первый лист, который написал, и бросил его в угол комнаты. Он достал из ящика стопку чистой бумаги и начал снова.

Я, Статли Тиллинхэст, разные имена, признаюсь, что убил большое количество людей. Около восьмидесяти умерли в моём доме на участке Тиллинхэста, и я похищал их в основном в Род-Айленде, но иногда в Массачусетсе, Коннектикуте и Вермонте. Я полагаю, что около двадцати восьми из них погребены под домом, в восьми могилах, следующих линиям фундамента. Остальных я эксгумировал и кремировал — их прах я развеял под большим дубом на северной границе владений, рядом с кладбищем Тиллинхэста. За свою жизнь я носил много имён, но теперь я вернулся к своему собственному — я родился Статли Тиллинхэстом, и именно это имя я намерен использовать сейчас.

Рассказ о моей жизни, возможно, в некоторой степени объяснит мои поступки. Я представляю, что это покажется странной историей, едва ли правдоподобной. Я могу лишь изложить её здесь. Раскопки подвала дадут больше свидетелей.

Я начну с краткого описания моего рождения и детства, до достижения совершеннолетия и вступления в приход и управление участком Тиллинхэста после смерти моих родителей.

Я родился у преподобного Статли Тиллинхэста и его жены Терезы (урождённой Уолш). Я был их единственным живым ребёнком. Моя мать потеряла троих других детей, безымянных. Моя мать говорила мне, что я был необычным младенцем. Я не плакал при рождении, более того, я был почти неподвижен, говорила она, и холоден на ощупь. Она и акушерка боялись, что я родился мёртвым. У меня также был полный набор зубов с рождения. Мой отец был пастором церкви Тиллинхэста, независимого протестантского прихода, основанного его дедом. Это было средоточием нашей жизни и в некотором смысле нашим семейным делом.

Именно основание церкви впервые привело нас в Уксфорд — привело моего прадеда, я имею в виду. Он был человеком огромной убеждённости, но его верования и учения носили своеобразный характер, который отделял его от любых установленных, более традиционных групп: его принципы не позволяли этого, равно как и ортодоксии любых деноминаций, которые могли бы его принять. Родившись в Европе, он сначала приехал в Род-Айленд, а затем, в свою очередь, в Уксфорд как в места, где такой человек, как он, мог бы действовать с некоторой степенью свободы. Свобода, как я теперь понимаю, была рождена частной жизнью, или тем, что в прошлом мы назвали бы секретностью. Хорошие заборы — хорошие соседи, гласит поговорка, и заборы в Уксфорде — одни из лучших в штате; заборы в Род-Айленде — одни из лучших в стране. И Америка в ранние дни была не чем иным, как заборами. Здесь человек может быть независимым, может жить как ему заблагорассудится, не тревожимый другими и не наблюдаемый. Изначально его церковь процветала в этой среде.