— Ах, да, — сказал он. Тиллинхэст не размещал этот номер. Служб не было уже несколько десятилетий. Однако он был указан как хранитель церкви в редко используемом местном телефонном справочнике, и он платил налоги за дом. Может быть, они взяли это из этих записей. Хотя ему было удобно, когда эти связи с миром живых ослабевали, когда его просили, Тиллинхэст подчинялся. Активно сопротивляться не стоило — это создавало только больше шума, больше проблем в долгосрочной перспективе.

— Я позвонила, потому что… — она снова замолчала. — Я позвонила, потому что. Она не договорила.

Тиллинхэст ждал. Он слышал более слабый, ритмичный звук. Её дыхание? За этим не было ничего, кроме того, что он предположил, было шумом линии. — Я не знаю никакой Лины Браун, — сказал он наконец. Произнесение её имени ощущалось круглым и гладким, как леденец на языке. Его разум теперь был пуст, но зрение казалось необычным, ярким по краям, рябящим, как волны на воде. Его голос эхом? Должно быть, это был эффект телефона.

Ещё один вздох. — Вы не знаете её, — сказала она. — Её нет с вами.

— Кто-то сказал, что она здесь? — спросил он, слыша хрипоту в собственном голосе. В ушах гудело, как гул мотора. Ему захотелось удариться лбом о среднюю полку буфета. Он сдержался, крепко зажмурившись.

Женщина на том конце провода что-то пробормотала, чего он не расслышал, затем повесила трубку. Тиллинхэст обмяк, но не упал, поймав себя локтем о буфет. Он слушал гудок, шум пустой линии. Затем положил трубку на рычаг. В ушах звенело. Он отодвинул столик, на котором стоял телефон, от стены и выдернул пожелтевшую вилку из розетки. Он намотал шнур вокруг телефона и убрал всё в шкафчик в основании буфета.

Не нужно было беспокоиться. В конце концов, телефон скоро отключат, не так ли? Какой вред в том, чтобы убрать его?

Тиллинхэст чувствовал, что его лицо стало пустым и безучастным. Он в шоке? Кожа гудела и чесалась. Ему нужно было сесть. Он прошёл через прихожую в кабинет и опустился в зелёное кожаное кресло в углу. Кожа кресла затвердела и потрескалась. Из сиденья торчал пучок конского волоса, и Тиллинхэст чувствовал под собой пружины. Вот что случается, если за вещами не ухаживать. Ремонтировать кресло было уже поздно. Да и кому нужен кресло? Кому нужен дом? Только ему, и только ещё недолго.

Тиллинхэст представил, как садится в машину и отправляется на поиски женщины, звонившей по телефону. Он никогда бы не смог её найти, конечно, и даже представлять, что он мог бы, было глупо. Уксфорд был не большим местом, но он понятия не имел, где она была, как она выглядела. Была ли она вообще там? Он предположил, что да. Она была в библиотеке — именно там она нашла номер телефона. Но, может быть, она уже не была в городе.

Когда он представлял её, он видел её со спины, и у неё были длинные тёмные волосы. Волосы Лины, конечно. Но на телефоне был не голос Лины. Акцент был неправильным, но и тембр тоже. Голос Лины, насколько он мог помнить, был шёпотом с уникальной глубиной. Он был очень тихим; в толпе его было бы не слышно, но когда она говорила, наклоняясь к своему собеседнику в тихой комнате, казалось, он резонировал сквозь тело, сквозь кости, как гул басового барабана или раскат грома. Интересно, передался бы голос Лины по телефону, знала ли Лина вообще, как пользоваться телефоном. Он представил спину девушки, которая на самом деле была спиной Лины, а затем попытался заставить её повернуться в своём воображении — он хотел увидеть её. Он заставил её ноги шаркнуть по земле, заставил её плечи повернуться, заставил её голову повернуться, пока он не смог увидеть намёк на профиль. Когда её лицо появилось, он увидел, что оно размыто. Он ожидал увидеть лицо Лины, но теперь он даже не мог его вызвать. Он забыл его? Он не знал.

Как она связала его с Линой? Она копалась в городских архивах в библиотеке и увидела что-то там? Была ли какая-то связь? Он сжёг все бумаги Конвея, так что это не могло быть чем-то, что сохранилось таким образом.

Ему было любопытно, но он не будет искать её. Он боялся того, что может найти, или того, что могло бы открыться, если бы он встретил эту женщину. Лина, хотя он не видел её больше жизни, была его величайшим грехом. Не тем, который он бы выбрал как худший, но, безусловно, тем, за который он был наказан. Его встреча с ней была точкой, с которой началась вся его дальнейшая жалкая жизнь. Всё, что он сделал, всё, что было намного хуже того, что он сделал Лине, произошло из-за неё, из-за того, что они сделали вместе.

Ничто из этого теперь не имело значения. Он должен был обратить своё внимание на более насущные заботы. Настало время начать список.

Тиллинхэст прошёл в кабинет, достал лист бумаги и шариковую ручку из левого верхнего ящика стола. Вверху страницы он написал: Погребены под домом . Затем, ниже: Дэниел Марин, 42 года. Умер 18 октября 2017 года. Похищен со стройки у шоссе 95, к югу от Хопкинтона. Высокий, тёмные волосы.  Он помедлил, затем добавил: Из Флориды .

Он перечитал написанное. Что им понадобится? Какая информация, какие детали помогут тому, кто в итоге прочитает его список? Имена — это хорошая отправная точка. Даты, приблизительный возраст — всё это имело смысл. Местоположение? Он не мог быть уверен, конечно, что они действительно были из того места, где он их нашёл, но это могло бы помочь. Это могло бы связать их с каким-то открытым вопросом, какой-то тайной или пробелом. Что ещё? Некоторые из них, подумал он, с мыслями, полными мелькающих тел, неподвижных, обнажённых, имели характерные маленькие особенности, которые застряли в его памяти. Возможно, они тоже пригодятся.

Он снова взял ручку. На следующей строке он написал: Генри Хикс, 64 года. Умер в конце августа 2017 года. Похищен с автобусной остановки около Престона, Коннектикут. Худощавый, отсутствует концевая фаланга мизинца на правой руке.

Джессика Мартинес, 53 года. Умерла…  Он замолчал. Правильный ли это порядок? Он думал, что да. Он продолжил. Умерла в начале июня 2017 года. Похищена с парковки заправки, Нью-Бедфорд. Длинные тёмные волосы, шрам от аппендицита.

Тиллинхэст положил ручку. Возникло странное ощущение давления за глазами, которое появилось, когда он писал. Строки тёмно-синих чернил, казалось, плыли по странице. Он перевернул бумагу на столе, но всё ещё мог видеть вмятины, оставленные ручкой, ровные линии гребней и впадин, идущие теперь справа налево. Это потребует больше усилий, чем он думал, и усилий другого рода. Имена — это одно, но вызывать в памяти людей, вспоминать, какими они были в течение того короткого времени, которое он провёл с ними, — совсем другое. Хотя он так часто старался не думать об этом, детали были там, он обнаружил: текстура их кожи, блеск их волос, форма и цвет их ногтей. Он мог вспомнить, как они пахли, каково было прикасаться к ним. Он избегал этого, и теперь столкнулся с правдой собственной извращённости. Так много вещей, которые он не должен был видеть, которые ему не следовало знать об этих людях: содержимое их карманов, тайны их плоти под одеждой. Шрам от аппендицита! Как гротескно. Это напоминало ему не только о раздирающем нарушении убийства, но и о похотливости, ужасной плотскости всех его преступлений. Это было отвратительно. Он был отвратителен.

Но это не было отвлечением. Он всё ещё слышал голос девушки в голове. Алло, алло , — говорила она, — я ищу Лину Браун . Его воспоминание о нём было неотделимо от синтетического, эхообразного качества телефона. Это было так, будто он слушал её по радио, или, возможно, она была каким-то автоматоном, человеческим по внешности и поведению, но с механической остротой в движениях и звуках, которая выделяла её как нечто жуткое. Он снова вызвал в своём уме её подобную сну форму. Он заставил её повернуть голову, но всё ещё не мог увидеть её лица.

Тиллинхэст вытолкнул себя из кресла, взял ключи от машины и поехал обратно в город. Поездка заняла всего несколько минут. Как и его визит в церковь Тиллинхэста накануне, он мог бы пройти пешком. Баптистская церковь тоже была из белого деревянного сайдинга, но по крайней мере в четыре раза больше, и она всё ещё действовала, хотя паства во всех церквях, как он знал, была меньше, чем раньше. Он припарковался перед церковью и посмотрел на фасад с широкой чёрной дверью, обрамлённой квадратными колоннами. Над входом была приземистая колокольня. Тиллинхэст запер машину и обошёл церковь к кладбищу.

Он увидел местоположение могилы Лины задолго до того, как дошёл до неё. Там уже были люди. Тиллинхэст шёл медленно, держась позади них. Там была пожилая пара со сложенными зонтами в бейсболках. Женщина держала перед собой мобильный телефон, видимо, фотографируя надгробие. Кроме них, прямо перед могилой стояли мужчина и женщина. В их позах чувствовалась неловкость и неуютная дистанция между ними — они только что разговаривали, подумал он, они пришли не вместе. Мужчина был высоким и очень худым, в длинном чёрном плаще, свисающем с плеч. Его волосы были собраны в хвост на затылке. Женщина рядом с ним была в красном плаще. У неё были тёмные волосы, распущенные по плечам. Она полуобернулась, когда Тиллинхэст смотрел на неё, и он спрятался за памятником Ли — бледным каменным обелиском, возвышающимся над могилами по обе стороны, — прежде чем она смогла его увидеть.

Почему он спрятался? Привычка, полагал он. И инстинкт, потому что ветер из леса принёс с собой тот растительный запах, который напомнил ему о Лине. Конечно, это была не она; это был просто лес. Он подождал, затем вышел, выглядывая из-за края памятника, чтобы убедиться, что его не заметили. Женщина повернулась обратно к надгробию Лины. Мужчина говорил с ней, наклонив голову в её сторону. Женщина не наклонялась к нему; она стояла прямо, голова поднята, взгляд, видимо, был устремлён на могилу перед ней. Тиллинхэст мог представить, что мужчина ей говорит — он слышал это достаточно часто.

Сначала умерла её мать, затем сестра, затем она умерла. Затем заболел её брат. Побледнел, похудел, начал кашлять кровью. Он говорил, что она приходила к нему в спальню по ночам и садилась ему на грудь. Он говорил, что она высасывала из него жизнь. Другие люди в округе тоже начали болеть, то же самое. В конце концов они решили остановить её, и в полночь выкопали её тело. Она была мертва год, но выглядела такой же свежей, как в день погребения. Щёки розовые, тело пухлое. Кровь вокруг рта. Она двигалась там, в гробу, изменила положение рук. Они вскрыли её, и она издала звук, похожий на стон, когда нож вошёл. Лёгкие и печень были как новые. Они вынули её сердце, и из него капала свежая красная кровь. Они сожгли их на том камне, и пепел скормили её брату как лекарство. Он всё равно умер.

Это была местная легенда, то, что привлекало на кладбище в лунные ночи целые машины старшеклассников со свечами в банках и ящиками пива. У них были проблемы с вандализмом — надгробие Лины полностью исчезло на четыре года, только чтобы обнаружиться в разрушенном амбаре на северной стороне города. Некоторым это казалось собственным доказательством странной активности, но Тиллинхэст был уверен, что это была просто кража, за которой последовало либо раскаяние, либо небрежность.

Иногда можно услышать её, иногда она бродит, иногда, иногда, иногда.

Всё чушь, подумал Тиллинхэст. Он ждал, пока наступит вечер, когда остальные отступят по центральной дорожке кладбища обратно к парковке. Когда они ушли, Тиллинхэст быстро подошёл к камню. У него было не так много времени, пока они не придут запирать ворота.

Как обычно, он был покрыт мусором. Там были огарки свечей, пластиковые и тканевые цветы, нитки бус и ленты. Сверху кто-то положил гальку, и один человек, заметил Тиллинхэст с внезапной волной тошноты, оставил на вершине яблоко. Это не могло ничего значить, это не могло быть связано с ним. На мгновение он задумался, не оставила ли его женщина с телефона, не подаёт ли она ему знак, угрожает ли. Это было смешно. Никто, кроме Лины и его самого, не мог знать. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что он один, Тиллинхэст указательным пальцем столкнул яблоко с задней стороны камня. Он услышал, как оно упало на траву, вне поля зрения. Ему хотелось всё убрать, очистить всё для неё, но он не осмелился. Он просто стоял и смотрел.

Было почти темно, когда Тиллинхэст вернулся в дом. Войдя в дверь, он снял пальто и повесил его на крючок. Он нагнулся и открыл шкафчик, куда положил телефон. В последних лучах света, проходящих сквозь матовые стёкла входной двери, он видел его чёрный корпус, блестящий, как насекомое. Почему бы и нет, подумал он про себя.

Тиллинхэст достал телефон из шкафчика и поставил его обратно на маленький декоративный столик у двери. Он размотал шнур, затвердевший от времени, обмотанный коричневой тканевой изоляцией. Кое-где он чувствовал, что резина вокруг проводов высохла и стала хрупкой. Неважно, он больше не понадобится. Нащупав стену у плинтуса, Тиллинхэст вставил вилку обратно в розетку. Он выпрямился и поднёс трубку к уху. Он слышал гудок.

Глава шестая

Позднее тем вечером он вернулся к своему списку. Он лежал там, где он его оставил на столе, текстом вниз. Тиллинхэст перевернул бумагу и снял колпачок с ручки.

Эрик Чен , написал он, 55 лет. Умер в начале января 2017 года. Похищен в Куэйкер-Хилле, Коннектикут. Носил портфель, носил часы Casio.  Портфель, как он помнил, было трудно уничтожить. Это был не кожаный, а какой-то винил, и он не сгорел должным образом в печи, только сморщился и выделял много чёрного дыма. В конце концов он извлёк его — металлический каркас с прилипшими деформированными пластиковыми листами — и отвёз в город в свой следующий визит к банкиру. Поздно вечером, когда стемнело, он отнёс его к мосту Фрэнсис-стрит и бросил в реку. Некоторые вещи утилизированы в реке в Провиденсе.