Женщина прищурилась, затем снова улыбнулась. — Какого вероисповедания эта церковь? — спросила она, наклонив голову набок. — Может быть, я буду такой.

— У неё нет конкретного, — сказал он. — Она независимая. Он подумал об отце, увидел в памяти спину преподобного, удаляющуюся на лошади от дома.

— Но христианская? — спросила женщина. Ребёнок издал булькающий звук, и она начала слегка подпрыгивать, сгибая и выпрямляя колени.

Что-то застряло в горле Тиллинхэста, и он закашлялся, прижав ладони к лицу. Что это было? Пылинка? Маленькое насекомое? — Христианская, — сказал он. — Да, конечно.

— Вы больны? — с беспокойством спросила женщина. Она протянула левую руку к руке Тиллинхэста. Ногти, как он заметил, были покрыты бледно-розовым лаком, но края уже стёрлись. На ней было кольцо, но на среднем пальце.

Тиллинхэст отшатнулся, и женщина опустила руку. — Всё в порядке, спасибо, — сказал он. — Я не болен. Запах стал сильнее теперь, когда они стояли так близко. Духи женщины были приторно-сладкими, а одежда пахла стиральным порошком. Кроме того, от неё исходил тёплый, чуть землистый запах, свойственный всем живым телам. Её кожа выглядела гладкой и мягкой. Ребёнок пах иначе. Тиллинхэст откинул голову назад. Ему не хотелось об этом думать.

— Так вы можете? — спросила она. — Можете крестить его? — Женщина взяла руки ребёнка и слегка потрясла ими. — Его зовут Лиам, — сказала она тоном, который предполагал, что это может повлиять на решение.

Ребёнок засмеялся, и Тиллинхэст наконец посмотрел на него как следует. Его глаза были большими и тёмными, кожа очень тонкой и гладкой на вид. У него были круглые розовые щёки. Тиллинхэст был поражён, увидев, что ребёнок смотрит на него в ответ, глаза скользят по его лицу и груди, маленькие ручки тянутся с любопытством. Он также заметил, что на верхней губе ребёнка была небольшая расщелина, доходившая до основания носа. Не рана, а маленькая трещинка, которая, казалось, выросла такой. Щель расширялась, когда ребёнок улыбался, показывая мягкие розовые дёсны, маленький язычок.

— У меня тоже была, — сказала женщина, проводя подушечкой указательного пальца по щеке ребёнка. — Иногда это может передаваться по наследству. Она замолчала, ожидая, что он что-то скажет. — Ну, знаете, — сказала она, — передаваться по наследству.

Тиллинхэст кивнул, затем посмотрел ей в лицо. На нём был тонкий шрам, едва различимый, тянувшийся от носа к верхней губе.

Женщина прижала палец к этому месту, затем снова улыбнулась. — Я раньше так ненавидела его. Меня дразнили. Иногда я думала, что это разрушило мою жизнь. Знаете, иногда можно поверить тому, что люди говорят. Особенно тому, что говорят в детстве. Рассеянно она поцарапала шрам ногтем. — Но теперь мне очень нравится его маленькая улыбка. Они исправят это скоро, когда он подрастёт. Я почти не хочу, чтобы они это делали. Смешно, да?

Ребёнок снова улыбался. Он поднёс крошечную руку к лицу и засунул указательный и средний пальцы в рот. Тиллинхэст видел маленькие ноготки на других пальцах, и их хрупкость и нежность казались ему почти непристойными.

— Боюсь, церковь больше не действует, — сказал Тиллинхэст, скрестив руки.

— Простите? — спросила женщина.

— Боюсь, я не могу вам помочь. Потому что церковь больше не функционирует. Регулярных служб нет. Нет паствы.

Женщина рассмеялась, и ребёнок засмеялся, потому что смеялась она. — Но вы же священник, не так ли?

Тиллинхэст коснулся пластиковой вставки в центре своего воротничка. Он почувствовал себя виноватым, будто его поймали на лжи. — Да, — сказал он. — Но я здесь просто смотритель. Присматриваю за зданием.

Женщина кивнула. — Просто мне не везёт, наверное. Ребёнок перестал смеяться и смотрел на Тиллинхэста широкими круглыми глазами, маленький рот был открыт. Тон женщины казался Тиллинхэсту унылым и смиренным, но её лицо всё ещё было светлым. Она провела боковой стороной согнутого указательного пальца по щеке ребёнка.

— В городе есть ещё пара церквей, — сказал Тиллинхэст, — и ещё дальше. Уверен, вы сможете найти подходящее место.

— Уверена, смогу, — сказала она. — Я пойду. Прошу прощения за беспокойство.

Она была невысокой, заметил Тиллинхэст. И он приехал на машине. Просто случайность. Он мог бы и прийти пешком, но у него была машина, припаркованная снаружи, ждущая. Её макушка была только на уровне его подбородка. А ребёнок был таким крошечным, что его вес не имел значения.

— Никакого беспокойства, — сказал Тиллинхэст. — Я как раз уходил. Он жестом предложил женщине вести его обратно по нефу, к двери. Он запер церковь за собой, пока женщина возвращалась к своей машине. Сделав это, он обернулся и увидел, как она пытается справиться с ребёнком — который теперь уже не был в слинге на груди, — ключами и открытой задней дверью. Тиллинхэст подошёл к ней — он не хотел её пугать, звук его шагов по гравию должен был предупредить её.

— Можно помочь? — спросил он.

Женщина обернулась, быстро улыбнулась ему и, ничего не сказав, передала ему ребёнка, прижав младенца к его груди так, что голова оказалась на его правом плече. Как рефлекс, Тиллинхэст положил руки на спину ребёнка — одну снизу, как маленькое сиденье, другую поперёк плеч и основания головы.

Ребёнок дышал очень быстро. Тиллинхэст чувствовал маленькие тёплые толчки воздуха у своего плеча при каждом выдохе. Крошечная грудь расширялась и сжималась под его руками. Ребёнок снова завозился, поворачивая голову к плечу Тиллинхэста, двигая руками. Тиллинхэст ожидал, что ребёнок заплачет, но он не плакал. Мать наклонялась над специальным сиденьем на заднем сиденье, делая что-то, чего Тиллинхэст не видел. Он посмотрел на макушку ребёнка. Там были тонкие, редкие волоски, шевелящиеся на ветру.

Теперь он не мог не чувствовать его запах. Он почти слышал его сердцебиение, слабое и быстрое. Мысль, невыносимая, навязчиво проникала в голову Тиллинхэста, и он изо всех сил старался подавить её — он поднял глаза к небу, где быстро двигались серые облака; он вдыхал полной грудью осенний воздух. Прошёл всего день. Ещё не время. Тем не менее, в его руках появилось покалывание, ужасно знакомое. Тиллинхэст закрыл глаза и попытался отвлечься. Первое, что пришло на ум, был список имён, но это не было отвлечением. Он подумал о кухонном ноже, представил, как достаёт его из ящика, где он хранится, кладёт другую руку плашмя на деревянную столешницу.

Женщина, закончив с тем, что делала в машине, повернулась к Тиллинхэсту, и он передал ей младенца. Движение усилило покалывание, и у него возникло внезапное желание выхватить ребёнка обратно. Вместо этого он скрестил руки. Тёплое пятно на правой стороне тела Тиллинхэста осталось. Он скрестил руки, потянулся и развернулся лицом к ветру. Он смотрел на спину женщины, когда она пристёгивала ребёнка в автокресле. Он представил, каково было бы схватить её за воротник парки и потянуть изо всех сил. Он снова скрестил руки и посмотрел на церковный двор.

— Вы вдвоём? — спросил он, когда она обернулась.

Женщина снова улыбнулась. — Теперь да, слава Богу. Это должно быть для нас новым началом. Она открыла дверь со стороны водителя.

Стоять неподвижно, пока она садилась в машину, было для Тиллинхэста всё равно что пытаться подавить чихание. — Желаю вам всего наилучшего, — сказал он. Он смотрел, как она сдаёт назад с парковки и медленно уезжает. Когда звук машины стих, он обошёл дальнюю сторону церкви, подальше от дороги, где между западной стеной и опушкой леса была полоса травы шириной около двенадцати футов. Тиллинхэст опустился на землю и лёг на живот, прижавшись щекой к дёрну. Он глубоко дышал, ожидая, пока тёплое пятно на груди остынет, а запах младенца рассеется, и оба ощущения сменятся сыростью земли. Постепенно его тело расслабилось, покалывание в руках прекратилось. Когда он почувствовал, что несёт только себя, он вернулся к своей машине, но так и не смог полностью избавиться от этого чувства. Женщина преследовала его. И младенец тоже. Он представлял их в маленькой машине, тёплых, наполненных этим особым сочетанием запахов, её лёгкой болтовнёй, их тихим дыханием. Когда они доберутся до дома, полного тех же вещей — и жёлтого света, мягких кроватей, чистых пушистых ковров, ярких окон в осенний день. Когда он вернулся в свой собственный дом, он поднялся по лестнице и прошёл в спальню на чердаке — его спальню, хотя он ею почти никогда не пользовался — и лёг на голый матрас. Это было ужасно, больше похоже на логово животного, чем на комнату человека. Железная кровать заржавела и скрипела, когда он ложился, чехол матраса был в пятнах и порван, обнажая конский волос внутри. Внутренние панели стен были сняты, так что виднелись перекрывающиеся края деревянной обшивки. Шершавые доски и маленькие ниши между ними были домом для пауков и насекомых. Годами ранее он сорвал гнилые шторы с окна и бросил их кучей на пол.

Тиллинхэст закрыл глаза. Они были совсем не похожи, но женщина напомнила ему кое-кого. Лину Браун. Так давно. Где она теперь? Он не думал о ней долгие годы. Тиллинхэст перевернулся на бок и свернулся калачиком. Хотя он всегда избегал вызывать их, его воспоминания о Лине были настолько яркими. Он мог видеть её, возникающую из темноты закрытых глаз. Она приближалась, но всё ещё была далеко.

Его мысли неизбежно обратились к тем, кто был в подвале. Когда он думал о них, Тиллинхэст представлял их спящими, сложенными друг на друга, как на двухъярусных кроватях. Он не боялся их. Он знал, что они не проснутся. Некоторые там были, вероятно, более или менее целыми, возможно, идентифицируемыми. Он мог вспомнить имена. Возможно, ему следовало бы создать какую-то запись. Сколько? Около сотни где-то на территории участка, и из них, он полагал, двадцать восемь всё ещё были погребены. Тиллинхэст закрыл глаза и начал перебирать имена, шепча их себе в обратном хронологическом порядке, отсчитывая до долгого перерыва в его отсутствии. И те, что были до, те, из его юности.

Глава пятая

На следующее утро Тиллинхэст всё ещё лежал в постели, когда странный звук разбудил его. Сначала он не мог понять, что это. На самом деле, звук уже наполовину вплелся в его сон, поэтому ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он происходит снаружи, это реальный звук, звук из дома. Звонил телефон. Механический звонок издавал шум, который, казалось, никогда не прекратится. Это был самый громкий звук, который Тиллинхэст слышал за последние дни. Он спустился вниз и снял трубку на шестом звонке.

Сколько времени прошло с тех пор, как он пользовался телефоном? Он не мог вспомнить. Трубка была гладкой и тяжёлой в его руке. Он поднёс её к уху. Он ожидал на мгновение услышать шум текущей воды, как звук морской раковины у уха, но не было никакого звука, кроме металлического звона и тихого шуршания, похожего на ветер. Он знал, что должен что-то сказать, но не мог придумать что.

— Алло? — Голос, доносившийся из трубки, звучал далёким и искажённым. Это был женский голос. Она была молодой, подумал он, и звучала по-иностранному. — Алло? — повторила она. Она звонила из-за границы? — Я звоню… — Здесь она замолчала. — Я звоню преподобному Тиллинхэсту.

Она англичанка? Звучала по-английски. Тиллинхэст прочистил горло. — Слушаю, — сказал он. Его звонки были крайне редки, и, как правило, это были исходящие, а не входящие. Иногда ему нужно было позвонить своему адвокату или банкиру, но кроме этого телефон лежал без дела на своём столике. Как и многое в доме, он был украшением, а не инструментом.

— Ну, э-э, — сказала женщина. Повисла долгая пауза. Тиллинхэст посмотрел сквозь матовые стёкла входной двери. На улице был серый день. Трубка, казалось, становилась всё тяжелее, чем дольше он стоял. Он слушал шум линии. Он ждал, когда она заговорит снова.

Когда она не заговорила, он спросил: — Кто говорит, пожалуйста? Ему казалось, что он вспоминает обрывки иностранного языка. Его успокаивали смутные воспоминания об этикете. Он не просто хотел услышать, кому принадлежит голос. Это было его право знать. Она должна была сказать ему.

Женщина вздохнула, и её дыхание издало звук, похожий на шум ветра в деревьях. — Я ищу Лину Браун, — сказала она, и её интонация понизилась, словно в разочаровании.

Внезапное головокружение охватило Тиллинхэста. Он прижал ладонь свободной руки к верхней части буфета, чтобы сохранить равновесие. Чтобы успокоиться, он снова представил кухонный нож, как бы прижимал его заострённый кончик к стыку между большим пальцем и ногтем, сначала просто держа его там, затем оказывая мягкое, равномерное давление. Он чувствовал это, он видел это, как серый цвет лезвия был едва различим под ногтем, затем кровь, багровый контур по краю, затем липкое ощущение извлечения ножа. Это успокаивало его. Он не боялся. Он разговаривал по телефону. Он ничего не чувствовал.

— Вы знаете Лину Браун? — спросила женщина. — Она с вами?

Он едва удержался, чтобы не выронить трубку. Лина возникала в его мыслях. Он мог видеть её тёмные волосы, развевающиеся вокруг лица, он чувствовал её холодные руки.

Как давно он с кем-то разговаривал? Давно. А теперь три раза так близко друг к другу. Он чувствовал запах канистр в дальнем конце коридора. Как бы тщательно он ни протирал их крышки после наполнения, запах топлива всё равно прилипал к ним и распространялся по дому. Это было хорошо. Ему нравилось, как это помогало ему сосредоточиться.

— Как вы получили этот номер? — спросил он.

— Ну, я… — сказала женщина, снова замолкая. — Он на доске объявлений в библиотеке. Там есть, типа, объявления для сообщества или что-то такое. Там заметка о вашей церкви. На ней есть номер. Она произнесла всё это очень быстро, будто спешила высказаться.