Когда я проснулся на следующее утро, вода была холодной, а спина болела от лежания в ванне. Бритва лежала на каменном полу рядом с ванной, а кожа на внутренней стороне рук была безупречной, как у новорождённого младенца. Было бы ложью сказать, что я не чувствовал облегчения, но в основном я чувствовал огромную усталость. Позже в тот же день пришло письмо от адвоката моего отца. Господин Муни умер после непродолжительной болезни. Он оставил завещание в несколько тысяч долларов на содержание церкви Тиллинхэста и личное содержание её пастора. Церковь и дом, и моё существование вместе с ними, были спасены.

С тех пор я пытался снова больше раз, чем могу сосчитать, методами, столь же разнообразными, как я мог вообразить. Я верю, что теперь у меня есть способ. Я думаю, возможно, я знал это долгое время, но уклонялся из-за трусости.

Слишком много лет я жил, неизменный, на благотворительность господина Муни и волю странного Бога. Примерно каждые семьдесят дней я похищаю и потребляю жертву. Но теперь, когда вы читаете это, меня нет, я сгорел дотла вместе с домом, который скрывает мои преступления.

Поверите ли вы моему рассказу или нет, раскопки подвала предоставят достаточно доказательств.

Тиллинхэст достал из стола большой конверт, переложил страницы своего признания, засунул их внутрь, лизнул клапан и заклеил. На лицевой стороне он написал адрес своего адвоката. Наклеил марки. Затем он собрал три конверта с подготовленными документами и вышел из дома. Было темно, когда он направился по подъездной дорожке к почтовому ящику. Самый большой конверт, содержащий признание, пришлось согнуть, чтобы он влез. Но все три вошли. Тиллинхэст закрыл почтовый ящик и поднял металлический флажок. Затем он вернулся в дом.

Следующую часть он планировал долгое время. Сначала Тиллинхэст зашёл на кухню и взял пустую молочную бутылку. В неё он засунул тряпку, разорванную из старой рубашки. Он открыл заднюю дверь дома и постоял мгновение, глядя на тёмный сад, наслаждаясь холодом ночного воздуха. Всё шло быстрее, чем он представлял. Холодный воздух был приятнее, чем он ожидал. Мог ли он замедлиться? Мог ли он насладиться моментом, теперь, когда всё заканчивалось? Нет. У него было своё время, более чем достаточно.

Он зашёл в гостиную и открыл там окна. Он открыл окна в гостиной, кабинете, кухне, мойке. Он поднялся по лестнице и открыл окна в спальнях. Дом дышал, почти как живой. Сквозь него пробегали ветерки. Доски вздыхали, остывая. Запах влажного леса теперь был в доме, и это было утешением. Он глубоко вздохнул.

Затем Тиллинхэст снова спустился вниз. Он отвинтил крышку первой полной канистры и осторожно налил бензин в молочную бутылку. Немного пролилось на пол, но это почти не имело значения. Он поставил канистру и взял молочную бутылку, зайдя ненадолго в гостиную за спичками с каминной полки. Затем он отнёс их наверх и оставил на лестничной площадке у детской.

Он вдруг вспомнил вещи Сары. Он не мог их сжечь, это было бы несправедливо. Тиллинхэст зашёл в детскую и собрал рюкзак, пальто, ботинки. Он отнёс их вниз и через открытую входную дверь. Он отнёс их к почтовому ящику, достаточно далеко для безопасности, в место, где их заметят и, вероятно, заберут. Он оставил их там. Это было хорошо, подумал он. Это показывало, что то, что он говорил о Саре, было правдой. Он действительно держал её некоторое время. С ней всё будет в порядке. Она получит землю и деньги, и с ней всё будет в порядке.

Он вернулся в дом. Самыми легковоспламеняющимися комнатами на нижнем этаже были, безусловно, гостиная с её мягкой мебелью и кабинет. Тиллинхэст полил бензином шторы и ковёр. Он проложил дорожку в столовую и плеснул ещё на шторы там. Он продолжил струю топлива по половицам коридора и в кабинет, где вылил его на стулья, стол, плеснув остатки на основание книжных полок. Кухня в основном каменная и металлическая. Выливать топливо там было бессмысленно, но он открыл дверцу печи — он забыл подбросить дров, она погасла. Когда все окна были открыты, из трубы, когда он делал это, доносился низкий гул, как от самой большой трубы органа. Затем он вернулся в коридор.

Он взял две другие канистры и одной из них пропитал ковровую дорожку, идущую вверх по лестнице, поднимаясь задом наперёд и выливая топливо за собой. Его хватило на детскую и его собственную спальню. Он открыл другую канистру и плеснул бензином на кровати матери и отца в двух передних спальнях. Осталось ещё около трети канистры, поэтому он вылил её прямо в лестничный проём. Он услышал, как она плеснулась на первом этаже.

Запах топлива теперь был ошеломляющим. Тиллинхэст занял позицию на лестничной площадке, у перил. Ветерок дул по верхнему коридору, от заднего окна к переднему, и хотя в основном это были пары, он доносил намёк на здоровый ночной воздух. Тиллинхэст глубоко вдохнул, надеясь на большее, но бензин вызвал у него головокружение. Он нагнулся, чтобы взять молочную бутылку и спички. Он положил спички в карман брюк и осмотрел бутылку. Треть полная бензина. Он снова засунул тряпку внутрь одним пальцем, погружая её, затем вытащил верхнюю полоску, чтобы использовать как фитиль.

Вот и всё. Всё готово. Ему нужно было только зажечь спичку, поджечь бутылку, бросить её, и всё будет кончено. Вся эта печальная сага, вот так. Тиллинхэст поставил бутылку на плоскую поверхность перил и засунул руку в карман брюк за спичками. Он боялся, что не сможет ими воспользоваться, боялся, что его руки будут дрожать, но он чувствовал себя устойчиво. Он открыл коробок и выбрал спичку. Маленькая белая головка коснулась чиркающей полоски на боку коробка. Осталось только движение запястья. Всего мгновение. Почти даже не действие. Тиллинхэст вдохнул через нос, в основном топливо, но немного мягкой, растительной влажности. Он чувствовал потенциал движения в своей руке. Пружина была заведена, энергия накоплена, энергия в его руке, в головке спички, в лужах бензина на полу и летучих парах в воздухе. Больше никаких действий не требовалось. Ему нужно было просто отпустить. Это было так же легко, как всё остальное.

Глава двадцать восьмая

Сара бежала на юг от дома, босиком, перепрыгивая через каменную стену, окаймляющую сад, и входя в прохладную темноту леса. Она бежала до изнеможения, затем рухнула на листовой перегной. Она пролежала там неподвижно три дня.

Сначала её удерживали на месте изнеможение и смятение. Она лежала на спине, глядя в небо. Подлесок, а затем, выше, стволы более крупных деревьев обрамляли её зрение. Над ней был полог, плотная масса голых ветвей в середине зимы, и когда дул ветер, она смотрела, как они движутся на фоне неба. Её тело ужасно болело. Отголоски бега, казалось, эхом отдавались в её скелете, шок от ударов оставлял синяки на том, что выстилало суставы между костями. Все эти места соединений внутри неё, от пальцев ног до лодыжек, до таза, до позвоночника, все её рёбра, плечи и локти, руки и пальцы, челюсть и зубы, и место, где шея соединялась с черепом, — все они звенели от толчков её беговых шагов и отдавались болью. Она не могла отдышаться, слюна была густой, в задней части горла стоял металлический привкус. Мышцы живота болели и спазмировали.

Долгое время было место только для этого. И когда боль начала отступать, появилось воспоминание о подвале. Сначала оно было как яркий свет: она просто не могла смотреть на него. С этим чувством не было связано даже никакой эмоции. Она не боялась, не испытывала отвращения или вины; это была просто скользкая поверхность, с которой её внимание, взгляд её внутреннего ока, неизбежно соскальзывал.

Сара чувствовала себя покинутой — как она могла оказаться так далеко, не только от своей отправной точки, но и от всего, что имело для неё какой-либо смысл? Она была странно спокойна, и это она приписывала двум вещам: крайней усталости и ощущению глубокого и искреннего удивления, настолько сильного, что оно стирало все остальные чувства. Когда в последний раз она чувствовала настоящее понимание или контроль над своей ситуацией, над окружающим миром? Когда всё это начало меняться?

Она думала о своём последнем дне в Лондоне. Она не знала, что он будет последним, хотя уже планировала отъезд. Она собиралась искать Лину, своего отца, что угодно; любую оставшуюся связь с миром, с другими людьми. Она ходила в город покупать вещи для поездки: большой жёлтый рюкзак, походные ботинки, красный плащ. Она была на верхней палубе автобуса, ехавшего домой сквозь субботний дневной трафик, который полз. Шли дорожные работы, и в конце концов автобус, казалось, застрял, проезжая несколько ярдов за раз, а затем останавливаясь на минуты. Сара прислонилась головой к стеклу и посмотрела вниз на улицу. Перед ней она видела двух сборщиков пожертвований в зелёных фартуках. Они пытались остановить прохожих, поднимая руки, наклоняя головы в мольбе. Одна, немного дальше, была женщиной, а ближе к Саре — мужчиной. Она смотрела на мужчину. То, как он двигался к людям, ссутуливая плечи, улыбаясь им в лицо. Или же отступая, выпрямляясь во весь рост, поднимая руки в приветствии. Люди не хотели останавливаться — вокруг него был своего рода пузырь, где никто не шёл; все огибали его, чтобы сохранить безопасную дистанцию. Автобус продвинулся ещё на несколько ярдов, и мужчина поднял голову. Он был высоким, широкоплечим. Под фартуком на нём был костюм, у него были светлые волосы. На нём были очки, которые отражали свет — она не могла видеть, на что он смотрит. Саре захотелось прикоснуться к нему. Свет изменился, и Сара увидела глаза мужчины; она увидела, что он смотрит на неё. Ей казалось, что она не контролирует себя, когда она открыла рот и прижала язык к окну автобуса. Она не знала, что сделает это, и позже она с изумлением, почти со страхом, оглядывалась на это воспоминание. Внизу рот мужчины открылся, тёмный кружок. Затем автобус уехал.

Когда она вернулась домой в тот день, она всё ещё была в оцепенении. Её зрение работало не так, как обычно; в окружающем мире было что-то плоское и ложное. Когда она подошла к входной двери своего дома, журналист Райан Янг стоял на пороге, его палец был на кнопке звонка её квартиры — она слышала его гудение.

Он повернулся при её приближении и, возможно, сказал ей что-то, но она не могла вспомнить наверняка, потому что странное чувство — гул или ощущение, что её кровь стала густой и комковатой, будто она собирается вырасти и вырваться из своей кожи, — вернулось. Её пульс, казалось, звенел в ушах. Она поднялась по ступенькам, чтобы встать рядом с ним, и уронила свои покупки к ногам.

Он, должно быть, говорил, думала она сейчас. Он, должно быть, кричал. Она помнила, что он размахивал руками, что его тело наклонялось к ней, как навес, что он накроет её, если она не сделает что-то. У двери был маленький выступ, и на выступе стояла пустая молочная бутылка для сбора. Сара взяла её в руку и её широким плоским дном изо всех сил ударила Райана Янга по глазу. Удар по нему был самым приятным моментом в её жизни до того момента. Желание ударить его, казалось ей, нарастало столько, сколько она себя помнила, намного дольше того времени, что она его знала.

Он отшатнулся от удара и ударился головой о стену позади себя, отступая от неё. Он прижал руки к лицу, а когда убрал их, у него шла кровь из носа, и он кричал на неё. Он кричал, отступая от неё по лестнице. Он много ругался, она помнила. Он говорил, что вызовет полицию, что она напала на него, что он подаст в суд. Сара собрала свои сумки и вошла внутрь.

Наверху, в квартире, она с ледяным спокойствием подумала, что он будет прав, подав в суд, что у неё будут большие проблемы за такой удар, и что, следовательно, будет лучше, если она уедет прямо сейчас. Она уже думала об этом. Зачем ждать? Сара открыла ноутбук и забронировала билет в один конец на следующее утро. Она начала собираться немедленно.

Сара прилетела в Бостон, как и Лина, затем села на поезд до Провиденса, затем на такси до Уксфорда и заселилась в гостиницу «Уилкокс». Она быстро нашла могилу Лины Браун, а затем нашла номер телефона церкви Тиллинхэста.

И Эллиот Чемберс нашёл её. После этого всё было не так ясно. Она уходила, когда встретила его. Она была сыта по горло маленьким городком, странной агрессией хозяйки гостиницы миссис Уилкокс, очевидной практической шуткой, которую Лина играла с ней всю жизнь. Истории. Она просто уедет куда-нибудь ещё. Может быть, домой, может быть, нет. У неё всё ещё было много наличных.

В баре в Провиденсе, куда Сара зашла, чтобы укрыться от дождя и перекусить, Эллиот Чемберс втиснулся в её кабинку, где она сидела одна, и купил ей выпивку. Она раньше почти не пила; она не могла этого выносить. От этого её тошнило. Это также возвращало то самое гудящее чувство, то, которое заставило её лизнуть окно автобуса, то, которое заставило её ударить журналиста. Глядя на Эллиота Чемберса, оба инстинкта казались одинаковыми. Её рука сжимала стакан, и ей хотелось разбить его о край стола и воткнуть ему в лицо. Ей хотелось схватить его за волосы на затылке и ударить головой о столешницу. Ей нужно было выйти на улицу. Ей нужен был воздух, её тошнило, и она не хотела делать это на виниловой обивке кабинок в баре, и ей нужно было уйти от него, чтобы не ударить его. По крайней мере, не там, где все могли видеть. Эллиот Чемберс пошёл за ней и держал её волосы — что было мило с его стороны — а затем не отпускал. Она боролась с ним, и когда поняла, что он пытается сделать, она полюбила его, всего на секунду, потому что это было похоже на приглашение, он почти заставлял её сделать это. Сделать то, что она хотела сделать всё это время.

Это было чудесно, это было лучше, чем она когда-либо могла себе представить. Сара почувствовала себя свободной, как будто она вырвалась из тюрьмы себя, из тюрьмы мира. Не было запертых дверей, она была везде одновременно, она могла дышать и наполнять лёгкие, всё тело, весь мир, звенящий от экстаза её бытия. Она чувствовала, как расширяется, пока не становится всем, и больше ничего не существует.