Сары не было в библиотеке. Её не было в городе. Было глупо надеяться найти её там. Куда она могла пойти? Стоит ли ему сразу поехать в Провиденс и искать её там? Стоит ли поехать в Бостон, в Нью-Йорк? Эта мысль утомляла его. Он всё ещё слышал шипение закрывающихся дверей, голос женщины. Его плечо болело, всё болело. Внезапно просто стоять прямо стало усилием.

Стоит ли просто оставить её? Эта мысль пришла к нему, как неожиданное мягкое пятно на яблоке. Это был вариант. Он мог пойти домой и продолжать, как будто ничего этого не случилось. Сара ушла, а это означало, что он вернулся туда, где был до её прибытия. А это означало, не так ли, что те же правила действуют? Он так устал.

Нет. Он встретил её и вмешался. Он формировал события по-своему, а это означало, что он несёт ответственность. Теперь он должен заботиться о ней.

Когда он возвращался к машине, он задумался, не вернётся ли она домой. Прошёл день или около того. Два дня? Она пережила шок, что было понятно, но теперь, когда прошло некоторое время, возможно, она успокоилась и готова вернуться. Или, по крайней мере, поговорить с ним. Может быть, она просто хотела забрать свои вещи? Может, она уже это сделала. Если у неё есть вещи, то, вероятно, с ней всё будет в порядке. Это было правдой, не так ли? Может быть, её не будет, но её сумка, одежда и ботинки тоже исчезнут. Если так, он решил оставить её. Это будет сигналом, что она может позаботиться о себе.

Тиллинхэст завёл машину и поехал домой, снова слишком быстро. Когда он припарковался перед домом, он вписался в поворот по гравию, прямо до земли под ним. Ему было всё равно. Он вышел из машины и подошёл к входной двери, и он почувствовал судорожное расширение мышц сердца, болезненное и пугающее, но также приятное, увидев, что стекло в ближайшей к дверной ручке створке входной двери было разбито. Снаружи двери было мало стекла, а это означало, что оно было разбито внутрь, и когда он приблизился, он также увидел, что дверь была слегка приоткрыта, что, в свою очередь, могло означать, что человек, разбивший стекло, всё ещё был внутри, что означало, как он надеялся, что Сара там, что она вернулась, что через секунды они воссоединятся.

Он помедлил, положив руку на дверь возле места, где она ударила его. Он провёл пальцами по внутреннему краю. Была ли это выемка, вызванная ударом о его череп? Сара всё ещё будет напугана, возможно, даже зла. Возможно, она собирается вызвать полицию и арестовать его. При нормальных обстоятельствах это было бы правильным поступком, тем, что сделал бы любой нормальный человек. Но, безусловно, она должна понимать, что она — случай особый, что он — тоже, что они оба вместе. Безусловно, она уже достаточно глубоко в этом, чтобы видеть, что ситуацию нужно решать как-то иначе.

Внутри, на коврике, лежали осколки разбитого стекла и камень размером с кулак, похожий на те, что в каменных стенах, который, по-видимому, использовали для разбивания стекла. — Сара? — позвал Тиллинхэст. Он прислушался — ответа не было. Он поднялся наверх, в детскую. Жёлтый рюкзак, ботинки, пальто были там же, где он оставил их несколько часов назад. Он был уверен, что их даже не сдвигали, сумку не открывали.

Движения Тиллинхэста замедлились, плечи опустились. Энергия ожидания покинула его. Он прошёл по верхнему коридору, заглядывая по очереди в каждую спальню. — Сара, — говорил он, — Сара. Он знал, однако, что её там нет. Он спустился по лестнице и приготовился сделать то же самое, пройти по дому, проверяя каждую комнату по очереди. Он заглянул в столовую — ничего не было на своих местах. Стол из красного дерева, тусклый и почти сепийный от пыли, был нетронут. Затем он заглянул в гостиную.

Комната была в полном беспорядке. Все шкафчики в основании тёмного деревянного буфета вдоль внешней стены — того, который когда-то хранил фарфор его матери с ивовым узором — были распахнуты, и их содержимое разбросано по полу. Тиллинхэст знал, что они должны были искать, и почти сразу стало очевидно, чего не хватало: коробки с документами. Внезапно наступило спокойствие, как будто громкость его мыслей была приглушена. Коробка исчезла. Могла ли Сара её взять? Нет, это не имело смысла — если она была здесь и снова ушла, она бы, безусловно, забрала свои вещи. По крайней мере, она бы надела обувь. Кто-то другой взял коробку. Они обыскали шкафы, пока не нашли её, и унесли её. Зачем кому-то это?

Потому что его раскрыли.

Он так много раз представлял это, но теперь, когда момент настал, он чувствовал только усталость. Усталость и беспокойство о Саре. Но не страх, даже не вину. Тиллинхэст снова вышел из дома и через лес направился к церкви. На поляне было тихо. Трава на маленьком кладбище и вокруг церкви была свежескошена — Тиллинхэст платил местному садовнику, чтобы тот следил за ней. Был поздний день. Темнело. Воздух был очень неподвижным — он слышал звуки леса. Была ли она здесь? Не похоже. Что ему делать? Сколько времени прошло? Три дня, он думал, примерно так. Три дня с тех пор, как он видел её, если он правильно определил, сколько времени провёл без сознания. Это было долгое время для неё одной, без обуви, пальто и денег.

Не то чтобы он думал, что она может пострадать или умереть. Теперь такого риска почти не было. Было много других рисков, главный из которых заключался в том, что она попадёт в какую-нибудь общественную неприятность, что её заметят, узнают как нечто чуждое. Тиллинхэст также беспокоился, что где бы она ни была, ей может быть очень страшно, очень одиноко. Что он мог теперь для неё сделать?

Документы не доказывали ничего, подобного правде, но они указывали на проблему его продолжительного, бескорневого существования. Его фальшивые удостоверения, вымышленные номера социального страхования. Возможно, они также указывали на деньги, огромное состояние, выросшее за годы из скромного завещания Муни.

Он подошёл к церкви, отпер дверь и вошёл. Внутри было темно; он оставил дверь открытой, и проникло немного света, достаточно, чтобы различить очертания пространства, кафедру впереди, а над ней, на задней стене, золотыми буквами, которые он сам восстановил несколько лет назад, цитату из Псалмов. Она была там с его детства, до этого. Вероятно, её выбрал его прадед, когда церковь только построили. Почему этот текст? Тиллинхэст не знал, и теперь ответ был утерян. С годами он приобрёл оттенок насмешки.

Господи, научи меня познать конец мой и число дней моих, чтобы я познал, сколь я бренен.

Если этого не случилось до сих пор, он не мог рассчитывать, что кто-то другой положит этому конец. Он должен сделать это сам. Он должен был уйти. Его раскрыл кто-то, кто забрал с собой свидетельства его странной жизни, а это означало, что вскоре могут прийти люди, чтобы найти его. Сара была где-то там, без обуви, без вещей, предположительно без других друзей. Если он не мог найти её, он мог, по крайней мере, защитить её. Взять на себя вину за прошлые преступления, передать то, что могло бы ей помочь. Настало время вернуться в дом. Наступила зима, вода вышла из вещей. Всё сгорит.

Глава двадцать седьмая

Было две вещи, которые Тиллинхэст хотел закончить до того, как сжечь дом. Признание должно было быть завершено, последние имена добавлены в список. Эти два документа, вместе с поправкой к завещанию, нужно было отправить его адвокату. Он сможет сделать всё это за несколько часов, подумал он. Был ранний вечер, последние сумерки угасали. Он закончит писать, всё устроит, затем подготовит дом. Он сможет зажечь огонь к утру.

Он спустился в подвал, где жертва Сары, теперь бледная и холодная, лежала на полу рядом с открытой могилой. Стоило ли хоронить мужчину сейчас? Тиллинхэст принёс сверху шерстяное одеяло, лишь слегка поеденное молью, и накрыл им тело мужчины, подоткнув его вокруг шеи, чтобы скрыть раны. Теперь он выглядел немного лучше. Тиллинхэст засунул руку под одеяло и в карманы брюк мужчины. В одном он нашёл две монеты по двадцать пять центов и резинку. В другом — бумажник из синтетической ткани. Внутри был читательский билет и водительское удостоверение. Мужчину звали Эфраим Мейсон; ему было восемьдесят лет. Тиллинхэст положил монеты, резинку и бумажник обратно в карманы мужчины. Теперь не нужно было их выбрасывать.

Он постоянно напоминал себе, что делает всё это для Сары, потому что знал, что выполнение его планов навсегда разлучит его с ней. Он должен был подавлять это, пытаться забыть, иначе он мог потерять решимость. Тиллинхэст вернулся в кабинет и просмотрел список жертв.

Он был не в порядке, но Тиллинхэст всё равно написал Эфраим Мейсон. 80 лет. Умер в 2017 году. Похищен из трейлерного парка Наррагансетт, его трейлер находится в задней части участка с восточной стороны. Последний. Непогребённый в подвале.

Кого ещё он мог вспомнить? Было ещё несколько в доме. Он напряг память, чтобы вспомнить их имена. Перечисление их, такое частое, выцвело из его памяти с тех пор, как появилась Сара. Он думал, что никогда не забудет это, но теперь это ускользало. Даже воспоминание об их телах, когда-то ужасно неизгладимое, исчезало. Он обнаружил, что может вспомнить всё меньше и меньше из них, и время теперь уходило. Тем не менее, он должен попытаться.

Луис Эрнандес , написал Тиллинхэст, 85 лет. Умер в 2012 году, вероятно. Похищен во время рыбалки в Ньюпорте. Синеватые татуировки по большей части груди.

Брайан Дэвис, 63 года. Умер около 2012 года. Похищен с автобусной остановки Greyhound на шоссе Уорик. Выступающая родинка на подбородке.

Тиллинхэст прижал кончик ручки к губам, размышляя. Он попытался перечислить имена. Было время, когда они текли, как стихотворение, звук предыдущего вызывал следующий. Теперь он не мог соединить их воедино. Они плавали свободно друг от друга и блуждали в его сознании. Почти ничего не осталось. Лица размывались, тела мерцали. Какого цвета были волосы, глаза? Как давно?

Грейн Фокс , написал он. Высокая.  Затем, на той же строке, Джудит Мюррей. Очки.  Он замолчал. Затем написал: 2012, возможно. До 2013 года. Местоположение забыто.

Голова болела. Он прижал костяшки пальцев к закрытым глазам. Он написал: Чарльз Прайор. Татуировка, возможно. Цветочный? До 2012 года, возможно.

Список плыл перед ним. Он откинул голову назад и закрыл глаза. Когда он был готов, он выпрямился, снова взял ручку. Почти готово. Он почти закончил.

Это список всех жертв из моего последнего периода проживания в Род-Айленде, которых я могу вспомнить. Все перечисленные здесь похоронены под подвалом. Есть другие за последние пятнадцать лет, чьи имена забыты или никогда не были известны. Есть ещё много других в других местах, по всему миру. У меня нет времени записывать их, и теперь я обнаруживаю, что всё равно не могу их вспомнить.

Он замолчал. Был ещё один, которого он мог вспомнить.

Также на территории, на семейном участке Тиллинхэста, к юго-западу от дома, похоронен Джордж Браун, отец Лины Браун. Его тело лежит под надгробием, носящим моё собственное имя. Он был убит в доме 28 ноября 1892 года. Он был моей первой жертвой.

Это было всё, что он мог им сказать. Тиллинхэст подписал и поставил дату на документе, сложил его втрое и вложил в конверт, который надписал адвокату. Он наклеил марку и положил письмо поверх уже запечатанной поправки к завещанию.

Теперь время закончить признание. Оставалось совсем немного.

Здоровье Джона Конвея быстро ухудшалось после эксгумаций. Когда он больше не мог скрывать это, он наконец раскрыл мне природу своей проблемы: он страдал от того, что мы тогда называли скоротечной чахоткой, и в течение нескольких недель он умер. За ним в последние дни ухаживала его экономка, добрая женщина с большой привязанностью к нему, которая переехала в комнаты над приёмной, чтобы присматривать за ним. К тому времени его родители умерли, а его единственная сестра переехала в Европу. Связаться с ней оказалось трудно.

Я навещал его ежедневно и, как и экономка, переехал бы, если бы он позволил. Но Конвей был гордым человеком, и я мог сказать, что мои визиты, хотя и желанные, утомляли его, и что он предпочитал страдать в одиночестве. Экономка знала, что Конвей назначил меня своим душеприказчиком и поручил мне организацию, и поэтому она пришла в мой дом и разбудила меня немного после четырёх часов утра в день его смерти.

Когда Конвей попросил меня защитить его тело от эксгумации, я счёл это пустыми разговорами, но во время его болезни, понимая, что им овладело, я разработал план, как выполнить его последнюю волю.

Я отослал женщину в её собственный дом — указание, которое она приняла с видимым облегчением и усталостью — и пошёл в приёмную пешком. Когда я прибыл, я открыл все окна на первом этаже, который полностью занимала консультационная комната Конвея, и поднялся по лестнице. Конвей лежал в своей кровати, простыня натянута на лицо. Горела свеча, и при её свете я открыл его, чтобы посмотреть на него. Лицо моего друга сильно изменилось в последней стадии болезни. Бледность смерти мало отличалась от того, как он выглядел, когда я видел его живым в последний раз. Кожа была натянута на его чертах, так что я мог видеть очертания черепа.

Я принёс воды из насоса сзади, раздел Конвея и омыл его. Я одел его в чистую одежду и использовал бечёвку, чтобы закрыть его челюсть. Я взял монеты из кошелька, чтобы закрыть ему глаза. Глупо, как это казалось, я молился над ним.

Затем, используя дрова и растопку, которые он хранил для отопления, я соорудил своего рода погребальный костёр вокруг кровати Конвея. Используя испачканные простыни, которые я снял, как фитиль, и ламповое масло в качестве топлива, я поджёг костёр.