Тиллинхэст снова спустился вниз и лёг на диван в гостиной. Он был очень уставшим. Просыпаться каждые несколько часов, чтобы проверить девушку, присматривать за ней, заботиться о ней — это истощало его. Что произойдёт, когда его не станет или когда она покинет его? У неё будет хорошая история — что её похитили, что он держал её в заложниках в уединённом доме без электричества, что он экспериментировал на ней с наркотиками и другими вещами. Ужасно — такое, от чего человек мог убить, чтобы спастись. И люди в подвале. Будет ясно, что она не убивала их, по крайней мере большинство из них. Это укрепит её положение. Она могла быть жертвой. Очевидно, она убила в целях самообороны.

Это могло облегчить ей путь позже, когда его не станет. Но затем всё будет уже не в его руках. Он должен подготовиться как можно лучше, а затем предоставить остальному течь без него.

Глава девятнадцатая

Тиллинхэст немного поспал, а затем поднялся наверх проверить девушку. Она всё ещё выглядела бледной, между бровей залегла складка. Пакет опустел, поэтому Тиллинхэст заменил его. Осталось пять. Ему нужно будет что-то делать в ближайшее время.

Он вернулся в кабинет и просмотрел список. Перевернув бумагу, он написал вверху страницы.

Афра Соколовска, 33 года. Умерла в 2015 году. Похищена с парковки за супермаркетом в Мистике, Коннектикут. Татуировка в виде цветочного узора на правой лодыжке.

На следующей строке он написал: Сэм О’Коннор, 55 лет. Умер в 2015 году. Похищен из государственного парка Бич-Понд. Пирсинг в правом соске.

Плохое чувство снова нахлынуло. Он всё меньше и меньше мог его выносить. Чем больше времени он проводил, задерживаясь на деталях, тем более густой и осязаемой становилась его вина и отвращение. Это было почти так, будто ему приходилось выкрадывать имена, прежде чем это чувство закрывало его. Настало время переключиться на другую работу. Теперь, когда он исписал бумагу с обеих сторон, он не мог перевернуть её, чтобы спрятать имена. Вместо этого он убрал список в верхний ящик стола. Он притянул к себе признание, перечитывая последний абзац, который написал, и понимая, почему остановился на этом месте. Но обойти это было нельзя. Это было сердцем истории. Её нужно было пересказать.

Я был почти без чувств, когда вошёл в дом, и зрение стало очень тусклым,  — написал он, — но я мог различить тепло и понять что-то о мягком жёлтом свете. Мой спутник провёл меня к низкому дивану или кровати и помог сесть. Я не мог хорошо видеть, и в ушах шумела кровь, но я мог сказать, что моя одежда, пропитанная водой и негодная, замёрзла. Я чувствовал, как она хрустит, когда я опускался. Мой спутник раздел меня быстро и без смущения. Я думал тогда, что не знаю, где я, но теперь я думаю, что желание снова увидеть женщину привело меня обратно. В конце концов, я проходил мимо этого места по пути к Муни.

Она укутала меня в одеяло и оставила перед камином. Я заснул. Я спал, я думаю, долгое время. Когда я проснулся, мне было очень плохо. Меня тошнило, я был слаб, болела голова, но зрение прояснилось. На диване рядом со мной лежал груз, человек, сидящий там, я скоро понял, и когда я поднял глаза, я узнал женщину из сада. Я всё ещё не знал её имени. Она держала миску с какой-то кашей и кормила меня. Я пытался запротестовать, униженный её предположением, что я не могу есть сам. Она передала мне ложку с видом нетерпения, и я сразу же пролил её на одеяло. Она убрала за мной, и я подчинился её заботе. Я всё ещё был голым, и мне было стыдно, но прямота её взгляда и то, как она взаимодействовала со мной — твёрдо, нежно, но без сантиментов — стёрли моё неудобство.

После еды меня снова вырвало. Женщина держала ведро и вытирала мне лицо. Я был очень изнурён и проводил много времени во сне. Когда она пришла кормить меня снова, я был более бдителен. Я спросил, где моя одежда. Она сказала, что отнесла её стирать и сушить, и скоро вернёт. Она принесла мне шерстяные кальсоны и нижнюю рубашку и помогла их надеть. Я всё ещё очень остро ощущал, что я в состоянии раздеваться, в котором меня не видел никто, кроме Джона Конвея, много лет. Мне было неловко, но снова прямота женщины не оставляла места моему стыду. Более того, она заставляла меня чувствовать, что мои опасения были ребяческими.

Вечером моего второго дня с ней мне позволили есть самому, и я справился лучше. Я ел медленно, и когда закончил, она убрала пустую миску и вернулась с двумя маленькими бокалами какого-то креплёного вина. Я начал возражать, что не хочу, но она сказала, что я должен выпить, чтобы восстановить силы. Я не хотел, потому что моё изнеможение, моя болезнь освободили меня от той бури, которую я испытывал — я был просто слишком уставшим. Я боялся, что вино вернёт меня к прежним мучениям, и я также боялся, что оно подстегнёт те дурные мысли, то жжение. Она настояла, и я в конце концов согласился. Женщина подбросила дров в огонь, и в её движениях была непривычная неуклюжесть. Казалось, она неохотно приближается к пламени — она держала топливо на вытянутой руке и отворачивала лицо, когда каждое полено падало в угли. Она боялась этого, понял я.

По мере того как лихорадка моей ранней болезни отступала, я стал осознавать шёпот в сочленениях моего скелета, будто гладкие поверхности всех мест, где одна кость встречалась с другой, стёрлись или были загрязнены песком. Хруст внутри меня — тогда только тихий, хотя он усиливался в последующее время — казался почти слышимым. Его сопровождало давление, как будто мои суставы могли раскрыться, расшириться и исказить меня в какую-то странную новую форму. Что-то нарастало внутри меня, одновременно манящее и пугающее. Грядут перемены.

Я спросил её имя, и она сказала, что её зовут Лина Браун. Я спросил, живёт ли она одна, и она сказала, что мы в доме её отца на его ферме, что её мать и некоторые из её братьев и сестёр тоже там живут, но все путешествуют. Я спросил, не беспокоит ли её одиночество, и она ответила, что ей нечего беспокоиться. Это напомнило мне о навязчивости и неподобающем характере моего присутствия, и я сразу сказал, что уйду завтра, что у меня есть друзья, которых я могу связать, и они позаботятся о том, чтобы я благополучно добрался до дома, и позаботятся обо мне, если потребуется.

Она сказала, что я слишком слаб, чтобы меня перевозить, что это не навязчивость, и что она предпочитает, чтобы я не сообщал своим друзьям о моём местонахождении. Она боялась за свою репутацию.

Я не был и никогда не был мирским человеком. Тогда я был наивен и крайне застенчив. Одно упоминание об этой стороне жизни заставило меня уступить её желаниям. У меня не было опыта, чтобы противостоять ей. Я остался.

Я был так уставш и так слаб, и я скоро начал дремать, откинувшись на диван. Мои глаза, должно быть, закрылись, потому что внезапно передо мной оказалось лицо женщины, её вес придавил меня, её запах — не похожий на запах живого тела, а на растительную массу — наполнил мои ноздри. Её лицо было очень близко к моему. Она обняла меня, и сначала я был слишком потрясён, чтобы двигаться, а затем, мне стыдно признаться, я ответил на объятие. Лина сказала, что мои руки очень холодные. Теперь, когда я вспоминаю, меня сильно тревожит, что она так сказала. Она сказала что-то ещё, чего я не понял тогда, но теперь, как мне кажется, начинаю понимать, — она сказала, что чувствует это во мне.

Я сказал, что не был мирским. Я пришёл к большинству вещей в жизни поздно, а к некоторым, слишком рано. Хотя я знал, что делают мужчины и женщины, из натянутых разговоров с отцом около моего совершеннолетия и из изучения некоторых томов, некоторых научных, многих менее научных, которые он хранил в своём кабинете, я определённо не был опытным любовником. Но когда Лина Браун коснулась меня, я почувствовал другого Тиллинхэста, живущего внутри меня, скрытого до того момента, который поднялся и захватил меня. Он овладел мной и использовал меня; он был актёром, я был инструментом, марионеткой. Там, где я был мягким, бледным и жалким, он был человеком аппетита. Он увидел свой шанс и захватил контроль. Это должен был быть кто-то другой. Я знаю, что это должно быть так, потому что я никогда не смог бы собраться с этими действиями. Я едва мог даже представить их. Я краснею, вспоминая их сейчас.

Это звучит так, будто я не был ответственен или не присутствовал. Это, конечно, ложь. Правда, что Лина Браун инициировала нашу встречу, но я был более чем добровольным участником, и я помню, даже сейчас, с совершенной ясностью, что произошло. Я имею в виду, что я предполагал и до сих пор предполагаю, что я не способен на ту отрешенность и страсть, любопытство и даже творчество, которые я проявил в тот день. Должно быть, я способен. Это представление о себе, которое, как оказалось, ложно, — не что иное, как притворство, которое я поддерживал всё это время, чтобы пощадить себя, чтобы позволить себе более добрую самооценку, которой я не заслуживаю. Здесь я стираю ложную картину: грех, совершённый в тот день, был моим. Я всецело обнял Лину, я был изобретателен, я был ненасытен. Это закончилось экстазом. Она покинула меня, когда всё было кончено, и я лежал на спине перед камином, наслаждаясь теплом на своей коже. Я чувствовал, что прошёл через какое-то испытание. Я едва мог пошевелиться. Я чувствовал себя опустошённым от всего — от тёмного существа, которое овладело мной, от себя самого.

Снова странно описывать здесь желания и порывы, которые когда-то были столь доминирующими и которых я не испытывал так долго. Действительно, оглядываясь на то, что я здесь написал, я почти удивляюсь, испытывал ли я их вообще когда-либо.

Меня всегда искушала мысль, что Лина сделала что-то, что изменило меня. Но мне никогда не удавалось раскрыть, что это было и когда это случилось. В прошлом это беспокоило меня: если я не знаю, откуда взялось моё недуг, как я могу избежать передачи его другим? На это я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я —  Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнюю фразу с такой силой, что порвал бумагу.

На это,  — написал он, — я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я никогда в своей жизни не встречал ни одного другого. Составляя этот рассказ, я пришёл к более сильному подозрению, что к тому времени, когда я почувствовал первые признаки изменений, было уже слишком поздно. Я задаюсь вопросом, была ли роль Лины в том, что произошло, не в том, чтобы трансформировать, а просто в том, чтобы распознать меня. Не так много других причин, которые я могу придумать для её очевидного интереса ко мне. Я не могу удовлетворить вас, читатель, кем бы вы ни оказались. Я не могу сказать вам то, чего не знаю сам. Возможно, Лина могла бы, но я сомневаюсь, что у неё было бы хоть какое-то желание сделать это.

На следующий день она отпустила меня, и я вернулся в свой дом. Я больше никогда не видел её.

Эти страницы Тиллинхэст тоже убрал в ящик стола. Их нужно будет прочитать когда-нибудь, но только после того, как его не станет.

Глава двадцатая

Сара плыла в чём-то более похожем на сон, чем в любом состоянии, которое она испытывала за долгое время, возможно, с самого отъезда из дома. Напряжение в мышцах, хруст и грохот в костях утихли и уплыли прочь. Удушающая паника темноты, судорожные вздохи — всё это ослабевало, мало-помалу. Ей снилось. Снилось и вспоминалось.

После ухода Лины вечера Сары стали казаться бесконечными. Она не знала, почему так должно быть — в некотором смысле, квартира без Лины ощущалась так же, как и с ней. Было тихо; Сара была предоставлена самой себе. Но ничто больше не занимало достаточно времени. Домашние задания — максимум на послеполуденное время. Приготовление и поглощение ужина — всё заканчивалось за полчаса. В одиночестве уборка всей квартиры сверху донизу не отнимала много времени. От скуки, не меньше, чем от чего-либо ещё, она начала перебирать вещи матери, обыскивая квартиру.

Она начала со спальни. В шкафу, который они делили, было немного: одежда Сары, рабочая форма Лины, её зимнее пальто, старые туфли. На верхней полке Сара нашла складную колыбель, запасное одеяло. В ящиках комода, рядом со своими носками и нижним бельём, она нашла вещи матери. В шкафу в коридоре, где стиральная машина и сушилка стояли друг на друге, не было ничего, кроме коробок со стиральным порошком, бутылок с чистящими средствами, запасной туалетной бумаги на высокой полке. В ванной — зубные щётки, расчёски, куски мыла, бутылки шампуня, запасные полотенца, каждое сложено и убрано в шкаф. На кухне она не нашла ничего необычного.

Затем пришла полиция. Уставшая женщина в сером пальто позвонила в дверь и сказала, что хочет задать несколько вопросов. Сара пригласила её войти, но не смогла подробно ответить ни на один из них. Где ваша мать? Не знаю. Она с вами связывалась? Нет. Она сказала, куда направляется? Нет. Состояла ли она в каких-либо религиозных или политических группах? В каких-либо клубах или обществах? Нет. Были ли у неё странные друзья? Нет друзей. Для необычно, что она путешествует, не выходя на связь? Да. Значит, она раньше не путешествовала, не сказав вам, куда направляется? Она раньше не путешествовала.

Затем странная часть. Понимаете, мы обеспокоены, потому что, хотя она села на рейс, у нас нет записи о том, что она выходила из аэропорта на другом конце. Её нет на камерах, она не проходила паспортный контроль. И мы нашли её вещи и обувь возле одной из взлётно-посадочных полос. Это кажется вам странным? Да, очень странным. Наши коллеги там очень озадачены. Да. Есть ли у вас предположения, что могло произойти? Нет. Знали ли вы, что ваша мать путешествовала по поддельным документам? Нет.