Лина почти не говорила, поэтому Сара так и не научилась говорить. Когда она впервые пошла в школу, она не разговаривала с другими детьми или с учительницей. Она была достаточно умна, всё понимала. Её молчание не было чем-то, что она воспринимала как реальную трудность. Не то чтобы она хотела говорить и не могла. Это было похоже на сильную застенчивость. Она чувствовала себя счастливее, не говоря, а когда её заставляли, её голос был сдавленным шёпотом, который смущал её. Но она научилась говорить более бегло, писать, читать и считать. В школе у неё было всё в порядке. Не блестяще; она не была одной из умных. И она не заводила настоящих друзей: та же застенчивость, которую она испытывала в отношении речи, мешала ей делать то, что нужно, чтобы их завести. Когда она стала старше и лучше сливалась с толпой, появились группы, на периферии которых она могла парить. Её приглашали на дни рождения, она ходила на школьные танцы. Но это было ненастоящим, это не было тем, в чём она была по-настоящему вовлечена. Это было похоже на наблюдение за игрой, правила которой она никогда не выучила. Ввязаться в неё означало бы нарушить ход игры. Поэтому она держалась в стороне, хотя долгое время не знала, почему именно. Она научилась быть скрытной, как Лина.

Послушный ребёнок, у Сары не было как таковых правил дома. У неё не было времени отхода ко сну или определённого времени для уроков. Единственные правила, которые Лина когда-либо формулировала для неё, заключались в том, что что бы Сара ни делала после того, как мать ложилась спать, всё должно было быть совершенно тихо, даже если она ложилась посреди дня или утра, и что она никогда не должна добровольно сообщать информацию людям. Эти правила было легко соблюдать.

Лина хорошо заботилась о Саре. Она всегда была аккуратно и тепло одета, всегда сыта, у неё были все необходимые школьные принадлежности, она два раза в неделю играла в нетбол на площадке за приходским залом, и Лина приходила на все игры и стояла молча на холоде, скрестив руки, пристально глядя на Сару. Если Саре что-то было нужно, всё, что ей нужно было сделать, это попросить, и это появлялось. Но что касается всего нематериального, эмоционального, Лина, казалось, не понимала. Это была ещё одна вещь, которую Сара поняла, когда пошла в школу и впервые смогла наблюдать за взаимодействиями других семей.

Когда Саре было одиннадцать, в первый год средней школы, она однажды утром зашла в библиотеку и увидела на столе, где библиотекарь выставлял новые поступления, книгу в твёрдой обложке, которая сразу же захватила её. Обложка была из чёрной ткани, а на ней была луна, нарисованная белым, с полосами тёмных облаков и силуэтом летучей мыши в полёте. Название под луной было ярко-красным, шокирующим. Смотреть на обложку было захватывающе. Она взяла книгу и принесла домой.

Позже, днём, когда Лина вернулась из супермаркета, она нашла книгу лежащей на обеденном столе. Сара помнила, как она схватила её, поднесла близко к глазам, чтобы рассмотреть. Откуда у тебя это? — сказала Лина. Сара смотрела, как она быстро подошла к окну, открыла его и выбросила книгу на улицу. Дрянь, сказала Лина. Сара подбежала к окну и выглянула вслед книге — она не видела, куда она упала. Её охватило незнакомое чувство. Какое-то гудение, которое, казалось, исходило из позвоночника и расходилось по конечностям, покалывая на своём пути, вплоть до пальцев рук и ног. Открытой ладонью Сара изо всех сил ударила мать по лицу, затем развернулась и выбежала из квартиры, вниз по лестнице, на улицу. Лина не последовала за ней.

Книга упала в лужу на тротуаре и была испорчена. По правилам, Сара должна была заплатить за замену, но библиотекарь никогда не просил её об этом, только принял книгу обратно и кивнул, когда Сара прошептала ему, что это был несчастный случай, что ей очень жаль.

Саре исполнилось восемнадцать в середине последнего года школы. Был куплен торт из магазина, чтобы отпраздновать, и маленький подарок от Лины: перочинный нож, складной, с двумя лезвиями, большим и маленьким; ножницами; пилкой для ногтей; открывалкой; отвёрткой; крошечным пинцетом, выдвигающимся из рукоятки. Он был очень острым; Сара порезалась, когда открыла большое лезвие, чтобы рассмотреть его. Лина вышла из комнаты при виде раны и заперлась в спальне, отказываясь выходить, пока Сара не заверила её, что рана обработана и перевязана.

Через пару недель школа закрылась на Рождество, и Лина сказала Саре, что уезжает. Было ясно, что она планировала это долгое время. Сара была умной девочкой, сказала Лина, она справится. Лина разложила на кухонном столе картонные папки. Она переписала квартиру на Сару, добавила её на банковские счета и в графики оплаты коммунальных услуг. Денег было достаточно, чтобы продержаться какое-то время, и она сможет найти работу после окончания школы. Лина выделила номера для оплаты счетов, объяснила про новые банковские карты, которые заказала на имя Сары, содрала маленькие окошки, скрывающие PIN-коды, и приклеила их на белую бумагу, чтобы их можно было прочитать. Рядом со столом стояла большая пластиковая коробка со всеми документами Сары: медицинские вещи, документы, удостоверяющие личность, прививочные карты, школьные табели. Лина всё систематизировала, чтобы облегчить жизнь.

Где мой отец? — спросила Сара.

Лина не ответила, но, как показалось Саре, не потому, что не обратила внимания.

Это было случайно? — спросила Сара.

Лина наклонила голову — она не поняла вопроса.

Ты хотела ребёнка?

Лина, казалось, задумалась на мгновение. Да, сказала она. Но ты была не тем, чего я ожидала. Ты была маленьким зверьком. Тянущиеся руки, хватающие руки. Тебе нужно было так много. Я не представляла этого.

Рано утром следующего дня, за пять дней до Рождества, в холщовых кедах, джинсах и дождевике, с рюкзаком на спине не больше Сариной школьной сумки, Лина ушла. Сара, заспанная, всё ещё в пижаме и махровом халате, вышла на улицу с матерью. Лина неловко обняла её, затем пошла в сторону метро. Когда Сара вернулась в квартиру, на подоконнике снаружи сидел ворон. Ворон трижды постучал клювом по стеклу и улетел.

Окно исчезло, квартира исчезла. Темнота снова рассеивалась, туман таял. Она была в кровати, но не в своей. Не в той кровати, что в гостинице. Сара открыла глаза. Сначала зрение было тусклым. Она моргнула, и всё стало яснее. Потолок над ней был в трещинах и пятнах. Она повернула голову и увидела верхнюю часть окна с рваными шторами. Она повернулась дальше, перекатываясь на бок, и в углу комнаты, таящийся, как призрак, стояла тёмная фигура. Сара непроизвольно зажмурилась от шока. Сердце колотилось, желудок сжимался. Что-то болело в руке. Она снова открыла глаза и увидела, что к ней что-то прикреплено, цепляется за неё, и именно это причиняло боль. У этого был хвост, тёмный, как кровь, уходящий куда-то, и она схватилась за него и потянула. Когда вещь оторвалась от неё, боль вспыхнула, а затем утихла.

Сара снова посмотрела на фигуру в углу. Тёмные волосы, тёмная одежда, она была неподвижна. Он спал? Он сидел, теперь она видела, в деревянном кресле. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты. Сара приподнялась, и когда одеяло упало, она поняла, что обнажена. Она прижала одеяло к себе и огляделась — на стуле у кровати была одежда. Её одежда, как она увидела. Она взяла её и, насколько могла, оделась под укрытием одеяла. Это заняло некоторое время — было неудобно, и движения истощали её; ей приходилось останавливаться и отдыхать, следя за мужчиной в углу, пока она одевалась. Когда она закончила, она села. На тумбочке лежали прозрачные пластиковые упаковки с чем-то внутри. Она взяла одну. Игла. Шприц с иглой на конце. Сара сорвала пластиковую упаковку и сняла прозрачный зелёный колпачок с иглы. Мужчина всё ещё спал, или, казалось, спал. С оружием в одной руке Сара встала и тихо подошла к нему.

Глава восемнадцатая

Девушка разбудила его рукой на горле, хватка была крепкой, но ещё не болезненной. Тиллинхэст, вздрогнув, резко откинулся назад, и движение кресла-качалки освободило его от её хватки. Потеряв равновесие, она отшатнулась от него, вытянув руки вперёд. В одной руке, как увидел Тиллинхэст, она держала шприц с тумбочки, зелёный пластиковый колпачок с иглы был сброшен. Тиллинхэст выставил руки перед собой, ладони открыты.

— Всё в порядке, — сказал он.

— Не двигайся, — сказала девушка. В её голосе слышалась хрипотца, будто она очень хотела пить или оправлялась от простуды.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я останусь здесь. Я не буду двигаться.

Он думал, что это расслабит девушку, успокоит её. Это не сработало, и, поразмыслив, он счёл это справедливым. Она надела оставленную им одежду, хотя пуговицы на рубашке были застёгнуты неправильно — его мать сказала бы: Ты перепутал понедельник со вторником . Один край свисал ниже пояса брюк. Она закатала рукава, и Тиллинхэст увидел, что она вырвала канюлю из руки. Из ранки сочилась кровь, и на коже было два красноватых, немного приподнятых пятна от пластыря.

— Какого чёрта всё это значит? — спросила девушка, и Тиллинхэст не совсем понял, что она имеет в виду. Это могло быть что угодно.

— Ты была больна, — сказал он. — Я заботился о тебе.

— Больна? — сказала девушка. — Чем?

Тиллинхэст задумался над этим. Что он мог сказать? Семейный недуг? — Я не знаю, есть ли у него название, — сказал он. — Думаю, это очень редко.

— А ты что, какой-то врач? — спросила девушка.

— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Но у меня есть некоторый опыт с этим.

— Ты пытаешься меня отравить? — спросила девушка. Это, предположил Тиллинхэст, было связано с переливаниями.

— Нет, — сказал он. — Это должно было помочь. Это сработало. Тебе становится лучше. Ты сейчас не спишь.

Она прижала свободную руку ко лбу, закрыв глаза. Её лицо было напряжённым и жёстким, почти таким же, как во время худшего эпизода болезни. Тиллинхэст ненавидел видеть это. Он чувствовал, как его собственное лицо двигается, когда он смотрит на неё. Другая рука всё ещё держала иглу. Тиллинхэст оставался на месте. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

— Я видела тебя раньше, — сказала она наконец, глаза всё ещё закрыты, голос слабый. — Как долго я здесь?

Тиллинхэст посмотрел на потолок, считая. — Две недели, я думаю? — неуверенно сказал он. — Может, немного больше.

— Две недели! — сказала она. — Какое сегодня число, пятнадцатое?

— Двадцать четвёртое, — сказал Тиллинхэст.

— Ноября? — спросила девушка.

Он кивнул. Её глаза снова были открыты, и Тиллинхэст боялся, что она может заплакать. Её голос, теперь более сильный и более беглый, был ясным, но воздушным, с шумом, похожим на ветер в деревьях. Он напоминал голос Лины.

— Я не… — сказала она. — Я не…

Тиллинхэст не знал, что она собирается сказать. — Есть какая-то проблема? — сказал он. — Есть что-то конкретное, с чем я могу помочь?

— Я не ела! — сказала она. — Я не пила, я не помню, чтобы ходила в туалет. Я была голой.

— Ты была больна, — снова сказал Тиллинхэст.

— Я должна была умереть! — сказала девушка. — Без воды две недели, я должна была умереть!

Тиллинхэст не знал, что ответить. Девушка, казалось, расслаблялась, пока они говорили. Или, по крайней мере, рука, держащая иглу, опускалась, напряжение в плечах ослабевало. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тиллинхэст.

— Нормально, — сказала девушка, — для кого-то, кто пролежал в постели без еды месяц. Она почесала бок шеи. Жест казался бессознательным, как у маленького ребёнка или животного.

— Я… — сказала девушка, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица свободной рукой, — я была похищена? Это ситуация с похищением?

Тиллинхэст сглотнул. — Похищение? Нет, я… — Он попытался сказать ей, кем он был для неё, но слова застряли. Он не знал точно. — Нет, конечно нет.

— Значит, я могу уйти?

— Конечно. Если ты этого хочешь, ты можешь уйти.

— Я уйду, — сказала девушка. Она отвернулась от него, положила шприц на тумбочку, пересекла комнату и открыла свой рюкзак. — Всё здесь? — спросила она, и Тиллинхэст уловил новую хрипоту в её голосе.

— Всё там, — сказал он. Он убрал вещи, которые просматривал. Теперь ему было стыдно, что он рылся в её сумке.

Девушка засунула одну руку в рюкзак и шарила там, ища что-то на дне. Она странно наклонилась, голова склонилась к стене. К тому времени, как Тиллинхэст понял, что происходит, девушка снова потеряла сознание и обмякла на рюкзаке. Это помешало ей удариться головой об пол. Она застыла, изогнувшись над рюкзаком, прижавшись к стене с одной стороны, лицо расслабленное, глаза закрыты. Она не была здорова. Она была права, заметив, что не так слаба, как должна быть, и Тиллинхэст тоже это видел. Она была не такой, как должна быть. Может быть, ещё не совсем такой, как он, но уже не такой, как все остальные.

Нужно было что-то делать. Ему придётся сделать это. Тиллинхэст поднял девушку. Снова этот запах, лес, гниющие листья, Лина. Слабый, но присутствующий. Он отнёс её обратно в кровать и уложил. Подоткнул одеяло.

Тиллинхэст осмотрел её руку, где она удалила канюлю. Кровотечение останавливалось, а вокруг места инъекции был синяк, тёмно-фиолетовый под кожей девушки. Раздражение от пластыря было опухшим и красным, как укус насекомого. Мог ли он снова поставить катетер на той же руке? Он не знал. Лучше сделать это на другой руке, подумал он. Вставив катетер, он принёс другой пакет снизу, подключил его и повесил на стену. Девушка была неподвижна. Серая бледность, которую он видел раньше, возвращалась.