Это были дамы хорошего воспитания и хороших манер, сказал он, обе хорошенькие и красноречивые, хотя и с очень разными характерами. Они оказались лёгкими гостьями, и, казалось, миссис Муни испытывала к ним привязанность, основанную на искренней дружбе, а не на надежде на их дары. Я не был уверен, звучит ли это обнадёживающе или нет.

Человек вернулся, объявил дам, и миссис Муни вошла в вечернем платье, сопровождаемая двумя медиумами. Они были представлены, и каждая пожала мне руку. Первой была мисс Латимер. Она была выше и стройнее из двоих. У неё были волосы настолько чёрные, что казались почти синими, и ярко-голубые глаза. Она была в платье из тёмно-синего шёлка с длинными рукавами и высоким воротником, что придавало ей почти призрачный вид. Её поведение было подобающим, но в нём чувствовался оттенок высокомерия. Мисс Аньелло была ниже ростом, более полной фигуры и предпочитала совершенно иной стиль одежды. Её волосы были светлыми и вились локонами вокруг лица (волосы мисс Латимер были убраны назад). Её платье было из розового шёлка, с открытыми плечами и руками. Было в ней что-то детское, мягкое, что в сочетании с прямотой мисс Латимер придавало им почти вид матери и ребёнка.

Нельзя сказать, что я увлёкся какой-либо из дам — что я питал какие-то мысли о завязывании отношений с кем-то из них или даже знакомства за пределами того вечера. Честно говоря, обе меня нервировали. Но, безусловно, я очень остро ощущал каждую из них, их физическое присутствие, их близость ко мне, то, как они двигались вокруг меня в группе. Я вспоминаю, полагаю, не более значимое и постыдное, чем переживание желания. Вспоминать об этом сейчас — значит удивляться своей муке. Не без оттенка потери: я в некотором роде ностальгирую по той энергии, которая давно меня покинула.

Были поданы ещё напитки — миссис Муни и мисс Латимер выпили, мисс Аньелло — нет, — и разговор перешёл к их путешествиям по стране. Обычно они проживали в Нью-Йорке, но путешествовали по многим штатам, делясь тем, что они называли своим даром, с как можно большим числом людей. Везде они искали пристанище у друзей и знакомых и чувствовали себя в полной безопасности. За ужином я оказался между двумя женщинами, и их разговор был своеобразным, особенно у мисс Аньелло. Она очень свободно говорила о «духах», как о своих друзьях. Она говорила, что они жаждут общения и очень готовы участвовать в её медиумизме благодаря способности говорить, которую она может им дать. Она была внимательна к моему нежеланию, которое, признаюсь, я изображал как холодное отсутствие интереса, и спросила, нет ли кого-то, с кем я хотел бы поговорить. Я сказал, конечно, очень многих, но не чувствую, что имею право на особое утешение, которое может дать такой контакт. Её ответ удивил меня. Она сказала, что это вовсе не особая форма утешения, которую она предлагает, а нечто совершенно естественное, к чему каждый может получить доступ, если попытается. Затем она спросила, говорю ли я с Богом. Мне было неловко от её вопроса, но, помня о своём положении, я ответил с оговорками утвердительно.

Мои мучения усилились во время еды. Я не хочу оскорблять гостеприимство господина Муни, но еда вызывала у меня тошноту. Я заставлял себя есть как мог, но моё беспокойство росло с течением времени, и когда подали последнее блюдо — к моему ужасу, паровой пудинг с горячим заварным кремом — я едва мог смотреть на еду. У меня болела голова, зрение было болезненно-пульсирующим, и я чувствовал, как пот стекает по спине и груди под одеждой. Я был уверен, что должен казаться своим спутникам отвратительным — краснолицым и потеющим, — но когда мы вернулись в гостиную, теперь с круглым столом в центре и шестью стульями, я посмотрел на своё отражение в зеркале над камином и увидел, что никаких признаков моей внутренней бури не было видно. Если что, я был бледнее обычного.

Мисс Латимер указала, что мы должны сесть, и мы сели. Конвей был слева от меня, а справа — пустой стул, который вскоре заняла мисс Латимер. Она заперла дверь изнутри, но оставила ключ, погасила свечи в бра над камином и села рядом со мной. Шторы были задёрнуты, в комнате было очень тепло и очень тихо. Единственный свет исходил от углей в камине и единственной свечи, горевшей в центре стола.

Мисс Латимер объяснила, как мы будем действовать. Сама она будет молчать, создавая приветственную энергию для мира духов, которая позволит находящимся по ту сторону общаться с мисс Аньелло, которая будет их представителем. Мисс Аньелло сначала свяжется с Агнес, своим духом-наставником, и Агнес поможет нам общаться с другими духами по мере продолжения сеанса. Затем мисс Латимер сказала, что мы все должны взяться за руки. Я был в ужасе. Я отчаянно хотел, чтобы она дотронулась до меня, я ненавидел, что она дотрагивается до меня, я боялся, что моё прикосновение будет для неё отвратительным. Я поднял руки и одну положил в руку Конвея. Мы сжали руки, как при рукопожатии, и его рука крепко и без смущения держала мою. Мисс Латимер, к моему удивлению и значительному дискомфорту, переплела свои пальцы с моими в жесте, который напомнил мне интимный способ, которым влюблённые могут держаться за руки. Я украдкой посмотрел по сторонам, уверенный, что кто-то заметит и обратит внимание на этот необычный и неподобающий контакт. Никто не заметил.

Мисс Латимер начала очень глубоко и шумно дышать, а мисс Аньелло закрыла глаза и повернула голову к небу. Она начала шептать и бормотать. Её слова были неразборчивы довольно долгое время. Я чувствовал себя почти подавленным. Мне было жарко, комната казалась душной и спёртой, я был смущён своей близостью и к Конвею, и к мисс Латимер — её рука, казалось, горела в моей, — и я был неспокоен из-за сеанса. Я чувствовал, что всё это глупо, и что мне нужно будет найти какой-то тактичный способ выразить это господину Муни.

Слова мисс Аньелло становились более отчётливыми. Она говорила о женщине, стоящей в поле? В саду? Мисс Латимер, сама с закрытыми глазами и громким дыханием, прервала её, спросив, не стоит ли мисс Аньелло обратиться к маленькому мальчику, который появился. Мисс Аньелло рассмеялась и сказала, что нет никакого мальчика, только женщина, женщина в саду. Этого, конечно, было достаточно, чтобы я заболел от чувства вины и страха. Мисс Аньелло окликнула женщину, затем сказала, что у неё очень тёмные глаза, холодные руки и что её сопровождает священник. Он держит яблоко.

Я не мог больше выносить. Моё тело казалось вялым и неуправляемым, мои руки горели в руках моих спутников. Я вырвал их, покинул стол и поспешил к запертой двери. В своей спешке и исступлении я сбил ключ с замка и шарил за ним на ковре. Мои руки дрожали, и мне было трудно снова вставить его, но в конце концов он повернулся, дверь открылась, и я вывалился в коридор.

К тому времени Конвей добрался до меня и крепко сжал мою руку. Друг мой, сказал он, вы в порядке? Я думаю, я пытался ответить ему, но не могу вспомнить, что сказал. Я зашатался к входной двери и распахнул её. За ужином выпал сильный снег, и у двери образовался сугроб. Метель продолжалась снаружи, и снежинки залетали внутрь, падая на ковёр и тая в тепле дома. Я вышел в ночь, и холод был восхитительным. Другие звали меня, но я едва слышал их. Я крикнул что-то в ответ, чего не помню. Затем я пустился бежать по снегу.

Быстро я добрался до дороги, и холод оживлял меня с каждым шагом. Я чувствовал, что каждый вдох — это долгий глоток воды. Липкая жара дома отпала; я чувствовал себя чистым, сильным и лёгким. Я шёл быстро, дом уже был невидим за снегом позади меня, и я вошёл в лес. Среди деревьев было тише, и снег падал хлопьями с ветвей с мягкими прерывистыми ударами. Там казалось холоднее, и я начал это чувствовать. Мои ботинки промокли насквозь. Плечи и грудь были мокрыми; ветер холодил меня, затем, казалось, обжигал.

Когда я продолжал путь через лес, мои ледяные руки и ноги стали болезненными, а затем я начал терять чувствительность. Я начал спотыкаться — я больше не чувствовал землю под собой как следует. Я засунул руки под мышки, чтобы согреть их, но это мало помогало. В своей спешке я оставил шляпу и пальто в доме Муни, и теперь я их не хватало. Передняя часть тела, подвергаемая воздействию ветра, становилась всё холоднее и болезненнее. Моё лицо было как маска, волосы мокрые. Я вышел из леса, всё ещё следуя по дороге, и потерял его защиту от ветра. Холодный воздух хлестал по мокрой одежде и коже, и я знал, что если не найду убежища, то не смогу долго продолжать.

Стена, тянущаяся вдоль дороги, была покрыта снегом, так что казалась не более чем белесым валом, но за ней я видел другие очертания — сад? Дом? Я свернул к стене и попытался перелезть через неё, но в моих закоченевших конечностях была большая неуклюжесть, и я споткнулся, набирая скорость, когда перебирался через стену, теряя равновесие на неровной земле. Я знал, что упаду, и вытянул руки, сумев ухватиться за ствол дерева. Я не мог выпрямиться, но с его поддержкой опустился на землю. Я лежал ничком на снегу, хотя помню, что это не сделало меня холоднее, чем я уже был. Моё лицо было прижато к коре дерева.

Я помню, как подумал: мне следует встать. Затем, я полагаю, я заснул. Это могло быть только на короткое время. Когда я снова пришёл в смутное сознание, рядом со мной была —

Тиллинхэст перестал писать. Он положил ручку на стол и потёр руки. Вот она, наконец. Вот они вместе. По затылку Тиллинхэста пробежало покалывание, как будто он мог каким-то образом действительно призвать её, и она могла стоять позади него в кабинете. Ему захотелось обернуться и проверить. Он удержался.

Он снова взял ручку и продолжил.

— был другой человек, который тащил меня за руки, помогая встать, перекидывая меня через свои плечи, таща меня, хотя я сопротивлялся. У него была невероятная сила. Тяжело опираясь на него, я шатался вперёд. Я с трудом пробирался по земле, и когда мы подошли к низким ступеням, я не мог поднять ноги достаточно высоко, чтобы взобраться, и другому человеку пришлось помогать мне. Затем, по звуку моих шагов, я понял, что мы на какой-то веранде, а затем через дверь и в дом.

Тиллинхэст снова положил ручку. Его руки болели. Может ли он продолжать? Нет, сейчас ему нужно отдохнуть; может быть, позже. Он подошёл так близко к сути всего, и ужас этого, и стыд переполнят его, если он продолжит. На улице стало очень темно. Он снова поднялся наверх, чтобы проведать девушку, взяв по пути ещё один пакет из раковины. Осталось около восьми. Много, но сколько ей понадобится? И как часто? Ему следовало начать готовиться сейчас, подумал он. Немного продвинуться в решении проблемы, чтобы не пришлось искать для неё ещё в панике. Паника порождает ошибки.

В спальне девушка выглядела достаточно мирно. Она была укрыта одеялом, но Тиллинхэсту пришло в голову, что он должен убедиться, что она сможет одеться, если захочет, если проснётся. Одежда, которую он постирал, была сложена на комоде в углу, и он переложил её на стул у ножек кровати, чтобы она была в пределах досягаемости. Её лицо было гладким и без напряжения, кожа прохладной и сухой. Тиллинхэст подключил новый пакет и поднял её руку, чтобы осмотреть канюлю. Всё ещё без изменений — кожа на руке была холодной на ощупь, без синяков, покраснений или воспалений, которые могли бы быть признаком инфекции. Это хорошо. Поиск новых будет проблемой, но это прогресс.

Затем он подбросил дров в огонь, поправил одеяло на её плечах. Он подумал, что немного отдохнёт в кресле-качалке. Он сел. Он был очень уставшим. Его голова тяжело лежала на шее.

Глава семнадцатая

Сара снова была в темноте, но она была не такой непроглядной, как раньше. Её кости всё ещё танцевали, гремели друг о друга. Волны тошноты всё ещё накатывали на неё. Но её сны, её воспоминания стали яснее. Она была ближе к поверхности.

Ей снилась Лина. Сначала о квартире, в Лондоне, в которой она прожила всю свою жизнь. Она была на верхнем этаже эдвардианского таунхауса. Кухня была углом гостиной, отделённым деревянной стойкой. Пол везде был из деревянного винила, за исключением ванной, где был зелёный линолеум. Была только одна спальня, в которой спали и Сара, и Лина. Сара так и не научилась называть её иначе, чем Линой. В уступку другим, в школе и в подобных местах, Сара называла её матерью. У Лины была кровать, не совсем двуспальная, но шире односпальной, а Сара спала на раскладушке с колёсиками, которую можно было выдвигать и задвигать, чтобы пройти мимо большой кровати к окну в конце комнаты.

Сара очень мало знала о своём младенчестве. Её мать не рассказывала историй. Миссис Каплан иногда рассказывала. Ты никогда не плакала, говорила она, ты была такой тихой. Как мышка. Или: я всегда боялась, что ты замёрзнешь. Не было никаких фотографий Сары, насколько она знала, до первого года в школе, когда всех фотографировали. Лина действительно положила деньги в конверт и купила фотографии, вставила их в картонные рамки, которые шли в комплекте, и расставила их на подоконниках в гостиной, по одной каждый год. Рамки самых старых посерели от солнечного света. Была одна вещь, которую Лина рассказала Саре: как и её мать, она родилась с зубами. Это было настолько необычно для Лины — говорить таким образом, что Сара запомнила каждое её слово, всё ещё слышала их — интонацию, дыхание голоса Лины. Когда ты родилась,  — сказала Лина, — ты была холодной и твёрдой. Ты выскользнула, как будто была вырезана из мрамора.

Лина часто болела, когда Сара была ребёнком. Это была закономерность, но Саре потребовалось много времени, чтобы заметить. Сначала просто казалось, что она болеет всё время. Лина никогда не ходила к врачу — как правило, она не искала посторонней помощи и, казалось, не доверяла людям. Это была ещё одна вещь, которую Сара осознала только повзрослев. До школы они всегда были только вдвоём, и часто Сара оставалась одна — сначала с миссис Каплан в квартире внизу, а когда она стала старше — совсем одна. Лина работала каждый день в маленьком супермаркете за углом, а Сара оставалась дома. До школы ей не с чем было сравнивать свою жизнь, и она не знала, что это странно. Всё было так, как было: не стоило беспокоиться.