Теперь время для крови. Другой коннектор, на этот раз длиннее, должен был соединить пакет с канюлей. Вдоль него был пластиковый переключатель, который, как предположил Тиллинхэст, регулировал поток. Пакет нужно было как-то подвесить, не так ли? Он посмотрел на стену над кроватью девушки. Там висела картина, обрамлённая гравюра с коровой на ферме. Тиллинхэст снял её. Он повесит пакет там. Он закрепил трубку на обоих концах, повесил пакет на гвоздь — в верхней части пластика была петля, предположительно, именно для этой цели. Затем он осторожно провёл большим пальцем по маленькому колёсику переключателя, чтобы запустить поток.

Ничего не произошло, хорошего или плохого. Ниже переключателя трубка расширялась в маленькую камеру, внутри которой он видел капли. Значит ли это, что поток шёл? Должно быть. Он снова поднёс руку девушки к лицу и осмотрел место введения канюли. Как бы выглядела проблема? Он не мог сказать. Он понял, что забыл снять жгут, поэтому развязал его. Девушка затихла, но это, вероятно, из-за обезболивающего. Придётся подождать, чтобы увидеть, сработает ли это.

И что, если сработает? Как он сможет это поддерживать? Тиллинхэст отогнал эту мысль. Если это было правильно, то, что ей было нужно, он найдёт способ. Они всегда могли уехать куда-то ещё. Тиллинхэст поднял руку девушки, чтобы подоткнуть под неё одеяло. Огонь почти погас, поэтому он помешал его и добавил дров. Он убрал беспорядок на тумбочке, положив неиспользованные трубки и иглы в ящик, а мусор выбросив обратно в пластиковый пакет. Ему нужно будет найти способ правильно утилизировать иглы. Особенно если это придётся продолжать в долгосрочной перспективе.

Что, если он сделал что-то не так, и девушка получила инфекцию? Люди больше не умирают от инфекций, не так ли? Что, если кровь была неправильной и отравила её каким-то образом? Тиллинхэст сел в старое кресло в углу, из которого его мать читала ему в детстве. Обивка кресла разрушалась, и ему было неудобно, но это было, вероятно, к лучшему. Он не хотел засыпать. Он смотрел на девушку.

Должно быть, он всё же заснул, и когда проснулся, её лицо было красным, она потела. Тиллинхэст коснулся её лба и обнаружил, что он очень горячий. Слишком горячий? Или это только казалось, потому что его собственная кожа была холодной, или потому что она была холодной? Он не мог сказать. Её трясло. Он остался у кровати, наблюдая за ней. Дрожь усилилась, и он задумался, что ему делать. В конце концов она замедлилась, затем затихла. Яркий цвет исчез с её щёк, кожа высохла. Она стала прохладной на ощупь. Она больше не металась. Она затихла.

Через несколько часов Тиллинхэст спустился вниз завести часы и взять ещё один пакет из раковины — тот, что висел над кроватью Сары, почти опустел. Когда он вернулся, он отсоединил старый, подключил новый и повесил его на гвоздь в стене. Она лежала неподвижно. Он разжёг огонь, осмотрел место введения канюли — всё ещё не было никаких признаков чего-то необычного, что он мог бы заметить — и снова занял своё место в кресле. Он снова заснул, но ненадолго. Когда он проснулся, в окно пробивался серый утренний свет. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу девушки. Её кожа была прохладной и сухой.

Глава шестнадцатая

На следующий вечер Тиллинхэст подумал, что может позволить себе вернуться в кабинет, учитывая, что девушка, казалось, чувствовала себя спокойнее. Он перестал давать обезболивающие и антибиотики; она была свободна от них. Его лечение, должно быть, работало.

Прошло достаточно времени, чтобы возникло чувство, почти удовольствие, когда он притянул к себе страницы своего признания, чтобы продолжить рассказ. Это чувство было настолько неожиданным, что Тиллинхэст остановился. Удовольствию нужно сопротивляться. Он начал со списка имён.

Ангарад Монк, 32 года. Умерла в июне 2016 года. Похищена с туристической тропы у границы Коннектикута. Татуировка лисы на правом плече.

Затем, ниже, Хуан Ортис, 81 год. Умер в апреле 2016 года. Лысый, носил очки без оправы.  Где Тиллинхэст нашёл его? Он не мог вспомнить.

Он засунул кончик ручки в рот, размышляя.

Кристал, фамилия неизвестна, около 35 лет. Умерла в феврале 2016 года. Похищена на парковке за TJ Maxx в Сиконке. Длинный коричневый парик, короткие светлые волосы под ним. Я подозреваю, что она могла быть —  Здесь он сделал паузу. Как теперь это говорят? — заниматься секс-работой.

У него болела голова. Он оттолкнул от себя страницы и прижал пятки ладоней к глазам. Если он просто подождёт, плохое чувство пройдёт. Он ждал. Оно прошло. Не полностью, не сразу. Оно рассеялось, как туман. Как только он смог увидеть путь сквозь него, он снова взял страницы своего признания и прочитал последний абзац, на котором остановился. Ему придётся сделать некоторое отступление, понял он. Неважно, в конце концов он найдёт дорогу обратно.

Примерно через шесть месяцев после смерти моих родителей и моей первой встречи с Линой Браун ко мне пришёл господин Антон Муни с необычной просьбой.

Господин Муни и его жена были членами моего прихода. Верные через все трудности моего отца, они были также очень богаты и часто делали пожертвования на содержание церкви. Было много лет, когда их щедрость была единственным, что поддерживало это место. Это удивляло меня тогда — когда я был достаточно взрослым, чтобы понять, — и удивляет до сих пор. Несмотря на их необычную преданность нашему приходу, они не разделяли суровости и непреклонности, которые я видел в моём отце. Действительно, господин Муни показался мне тогда, и кажется до сих пор, необычайно проницательным и добрым человеком. Так что было справедливо, что я согласился помочь ему.

Господин Муни вызвал меня в свой дом, самый большой в окрестностях Уксфорда и единственный, который я когда-либо посещал, где были слуги в ливреях. Его отец, я полагаю, заработал большое состояние в промышленности, возможно, в производстве или на железных дорогах, и Муни был его единственным выжившим ребёнком. Господин Муни и его жена потеряли своего единственного сына от болезни в детстве. В некотором смысле, именно по поводу этого ребёнка меня и вызвали.

Когда я прибыл в дом, один из людей в форме проводил меня в библиотеку, подал кофе. Меня не заставили долго ждать — Муни всегда был очень вежлив и внимателен, что особенно ценно, когда его положение позволяло бы ему вести себя иначе. Когда он пришёл, я мог сказать, что он был неспокоен. Он казался почти смущённым. Он потратил много времени на светскую беседу — необычно для него — прежде чем перейти к тому, что хотел сказать.

Ситуация, как выяснилось, заключалась в том, что его жена решила предложить кров двум молодым женщинам, путешествующим по этим краям, обе из которых приобрели некоторую известность в то время как медиумы. Женщины останавливались у друзей Муни в других местах и, таким образом, пользовались определённой доброй волей и доверием. Друзья Муни считали их искренними и утверждали, что они были вежливыми и приятными гостьями.

Как я уже сказал, он был гостеприимным человеком и, я думаю, склонен был предложить жильё женщинам, даже если бы они были просто знакомыми знакомых, ищущими место для ночлега. То дополнительное, что они могли предложить — их занятие, их предполагаемый талант — скорее тревожило, чем привлекало его. И всё же Муни был заинтригован. Я мог видеть это по нахмуренным бровям и дрожащим пальцам, когда он держал чашку с кофе, но он сомневался в своих собственных мотивах и, я думаю, ещё больше в мотивах своей жены. Потеря сына остро ощущалась и останется таковой на всю оставшуюся жизнь Муни. Он хотел поговорить с мальчиком и знал, что его жена тоже должна этого хотеть. Но он видел, что их желание делает их уязвимыми для бессовестных людей.

Он хотел, чтобы я и мой друг доктор Конвей присутствовали на ужине с этими женщинами и помогли ему составить мнение, свободное от соблазнов, которым он сам был подвержен. Его предположение, что Конвей и я сможем вынести здравую оценку, что у нас не может быть своих причин для встречи с женщинами, опьянёнными надеждой, не поразило меня тогда, хотя я часто думал об этом с тех пор. Мы не были достаточно близки, чтобы он действительно имел чёткое представление о наших личных качествах, и его предположение, что я смогу противостоять искушению, противоречит тому, что он должен был знать о моём недавнем опыте: смерти моих родителей. Я могу только предположить, что он доверял тому, что наше призвание делало нас подходящими для этой задачи. Разумеется, я согласился и пообещал, что обеспечу присутствие Конвея.

Несколько слов о Джоне Конвее. Он был моим ближайшим сверстником по возрасту в Уксфорде и некоторое время моим школьным товарищем, прежде чем мой отец забрал меня из местной школы для домашнего обучения. Мы были близкими друзьями в раннем детстве, но некая неприятность, опять же из-за моего отца, разлучила нас примерно в то время, когда я ушёл из школы. Я боялся, что мы расстались навсегда, и действительно, прошло несколько лет, прежде чем я снова заговорил с ним. Но когда наш контакт возобновился, наша детская дружба и лёгкость в общении восстановились почти сразу.

Как и мой отец, но в отличие от меня, он учился в колледже: сначала в Провиденсе, а затем в Бостоне, где закончил медицинское обучение. У него был аналитический ум и большая способность владеть своим вниманием. Это было ему необходимо из-за его огромной доброты. Нечасто признаётся, что практика медицины может противостоять человеческому инстинкту доброты. Врач, особенно хирург, должен уметь иногда взаимодействовать с пациентом как с объектом; он должен смотреть на пациента так, как часовщик смотрит на сломанные часы. Его не должны отвлекать сантименты или сострадание. Вонзить лезвие в плоть другого, даже во имя блага, — дело чудовищное, и тем более для такого человека, как мой друг Джон Конвей, который способен на глубокое сопереживание. Он мог делать и то, и другое, или либо то, либо другое, и переключаться между ними, когда нужно. Он был великим человеком. Человеком не своего времени, родившимся слишком поздно или, возможно, слишком рано, никогда не признанным так, как следовало бы, ушедшим слишком рано.

У Конвея тогда были свои проблемы, о которых я узнал лишь позднее, но он достаточно охотно согласился присоединиться ко мне на ужине у Муни. Итак, несколько недель спустя, холодным вечером, под первыми снежинками сезона, я прошёл через ворота поместья и по длинной подъездной аллее и был принят в жёлтое тепло дома.

Я страдал. Меня всё больше мучили ощущения и порывы, которые сильно смущали и тревожили меня. Моё тело горело от стыда и предвкушения, и я удивлялся, что никто из встречаемых мной людей не выглядел обеспокоенным или отвращённым. Я был особенно неспокоен при мысли о вечере в обществе молодых женщин. Можно ли мне доверять? Узнают ли они мой стыд и разоблачат меня? Нелепые идеи. Чего я, в конце концов, боялся? Даже тогда, я не думаю, что действительно верил, что вмешаюсь в кого-то, что действительно физически нападу на кого-то. Думаю, я съёживался от осуждения и беспокоился, нелепо, что моё лихорадочное присутствие каким-то образом осквернит или оттолкнёт моих спутников. Я чувствовал, что стою на краю безумия или непростительного греха.

Мне приходит в голову, пока я пишу это, что если мой инстинкт о том, что моя болезнь уже началась, был верен, то должно следовать, что я не мог ничего сделать, чтобы предотвратить то, что случилось со мной позже — что мои действия не были такими, как я всегда думал. Это тревожная мысль.

Тиллинхэст прервал письмо и перечитал абзац, который только что написал. Затем он зачеркнул его ручкой.

Конвей уже был там, когда я прибыл, и меня провели в гостиную в передней части дома, где он и Муни стояли перед камином. Гостиная имела окно, выходящее на подъездную аллею перед домом, и шторы ещё не были задёрнуты. Через окно я видел, как непрерывно падает снег.

Муни был, как всегда, приветлив, хотя я заметил некоторую хрупкость в его манере, которую я приписал обстоятельствам нашего визита. Женщины — два медиума — уже были в доме и оставались там несколько дней, но сеанс ещё не проводился. Он ждал нас.

Человек, открывший дверь, предложил мне бокал хереса, я принял его, а затем удалился, оставив нас одних. Муни сделал замечание о напитке. Оно было доброжелательным, что-то о принципах моего отца, но о сопутствующем отсутствии компромисса, и о искренней надежде Муни, что я смогу взять лучшее от отца в своё служение, но привнести и что-то от себя. Тогда я не мог принимать такие замечания за чистую монету, всегда обращая их на себя и удерживая их в своей плоти, как шипы. В этом я был похож на свою мать. После этого херес казался мне неприятным на вкус, и моё физическое недомогание усилилось. Мне было чрезмерно жарко, и мерцающий свет камина болел в голове. Я помню, что в тот вечер не раз фантазировал о том, чтобы выпрыгнуть в окно в ночь или раздеться и лечь на пол. Странные видения. Они тревожили меня, и я всё ещё боялся, что другие как-то разглядят цвет моих мыслей.

Муни был под давлением, и его разговор был скованным. Конвей тоже был не в духе и, возможно, сам страдал от ранних стадий своей болезни. Когда я думаю о нём, стоящем рядом со мной в гостиной, в его щеках чувствуется бледность, а в глазах — влажный блеск, но я не могу сказать, добавил ли я эти детали позже, с высоты знаний. Я был, как уже говорил, в странном настроении. Мы мало говорили и ничего существенного, кроме, возможно, нескольких замечаний Муни о женщинах, останавливающихся в его доме.