Одиннадцатого мая перешли на культивацию.

Работа поприятнее боронования. Тянет тяжелее, зато следить надо: уйдёшь на пять сантиметров глубже — и семена лягут в сухое.

Мне дали КПС-четыре. Прицепной, четырёхметровый, с лапами.

Лапы были тупые.

Я это увидел ещё на машинном дворе, до выезда: подошёл, присел, провёл пальцем. Стрельчатая лапа должна резать землю кромкой. А эти были сточены до полукруглых, и края завалены назад.

Такая не режет, а мнёт. И тянуть её вдвое тяжелее.

— Миш. Иди сюда.

Мишка подошёл, посмотрел.

— Ну лапы.

— Потрогай.

Он потрогал.

— Тупые.

— А когда их точили последний раз?

Мишка задумался.

— А их точат?

Вот так, собственно, и жил колхоз.

Точить лапы — работа муторная и грязная. Их снимают, везут в кузню, наплавляют или проковывают кромку, потом ставят обратно. На четырёхметровый культиватор их двадцать одна штука.

Я прикинул: полтора дня. Полтора дня, которых у меня не было, потому что послезавтра начиналась предпосевная и стояли сроки.

Пошёл к Семёнычу.

Он был в мастерской, у горна — который, кстати, с тех пор как его растопил Гуров, так и не остывал. Кто-то его теперь топил постоянно, и я подозревал кто.

— Иван Семёныч.

— М.

— У меня лапы на культиваторе стёсаны.

— Знаю.

— Как знаю?

Он повернулся.

— Они у всех стёсаны. — Семёныч не обернулся. — Их с семьдесят девятого не точили.

Я сел на ящик.

— С семьдесят девятого?

— Ну. Кузнец ушёл, а новый не пришёл. — Он опять взялся за напильник. — Как ушёл, так и не точат.

— А что, некому?

— А кому.

— Гуров есть.

Семёныч перестал пилить.

Он положил напильник и посмотрел на меня — долго, снизу вверх, тем самым выцветшим взглядом.

— Гуров пьёт, — сказал он.

— Он у меня три дня назад кронштейн варил. Трезвый.

— Три дня.

— Три дня.

Семёныч помолчал.

— И чего ты хочешь?

— Хочу двадцать одну лапу наплавить за завтра. И ещё, если получится, договориться, чтоб их точили не раз в три года, а раз в сезон.

— Второе не выйдет.

— Почему?

— Потому что кузнеца в штате нет. — Семёныч подул на железку. — Единица есть, а человека нет. И пока Лобанов не пойдёт к председателю, никто на неё Гурова не поставит. А Лобанов не пойдёт.

— Почему?

Семёныч взял напильник обратно.

— Потому что тогда придётся объяснять, где кузнец был три года.

Я вышел из мастерской и постоял на солнце.

До этой минуты мне казалось, что тут обычная бесхозяйственность. Руки не дошли, всем плевать, бывает.

А выходило другое. Единица кузнеца три года пустая. Значит, три года на неё идёт фонд.

Куда идёт — я спрашивать не стал.

Лапы-то в любом случае точить надо.

Гурова я нашёл на ферме.

Он таскал мешки. Ферма стояла на отшибе, за прудом, — четыре длинных корпуса, побелённых лет пять назад и с тех пор отсыревших до серости. Пахло оттуда так, что глаза слезились.

Внутрь я не пошёл. Постоял у ворот, посмотрел.

Коровы стояли в два ряда, в стойлах. Под ними была не подстилка, а то, что от подстилки осталось, — они стояли в жиже по щиколотку. Навозный транспортёр не работал: я это понял по тому, что навоз выгребали лопатами в тачку, и этим занимались две бабы.

Две бабы. Лопатами.

Я эту картинку потом долго не мог из головы выкинуть.

Гуров вышел с мешком на плече, сбросил его у стены и выпрямился.

— О. — Гуров разогнулся. — Механизатор.

— Здорово, Степан Егорыч.

— Здорово.

Он был трезвый. Не свежий — лицо серое, руки подрагивали, — но трезвый, и это уже четвёртый день.

— Работа есть.

— Какая?

— Двадцать одна лапа. Наплавить и проковать.

Гуров посмотрел на меня.

— На культиватор?

— На КПС-четыре.

— За сколько?

— За завтра. — Я показал на мастерскую. — Весь день. Помощника дам, инструмент дам, уголь достану. Плачу двадцать рублей.

Двадцать рублей — это было много. Это было раза в три больше, чем стоила такая работа, и мы оба это понимали.

Гуров вытер руки о штаны.

— Ты откуда деньги берёшь? — спросил он.

— Халтуры.

— Врёшь.

— Не вру. — Я пожал плечами. — На прошлой неделе Сорокину коробку смотрел, Верке радиолу починил, ещё двоим по мелочи. Плюс аванс получил.

— И весь аванс мне отдаёшь?

— Отдаю.

— Дурак.

— Может. — Я сунул руки в карманы. — Пойдёшь?

Он молчал долго.

Потом:

— Не пойду.

Вот этого я не ожидал.

— Почему?

— Потому что я на ферме числюсь. — Он мотнул подбородком на корпуса. — Сычёва спросит, где я был. И начнётся.

— Я договорюсь.

— С кем?

— С зоотехником.

Гуров засмеялся. Смех у него был нехороший, лающий.

— Ты с Сычёвой договоришься?

— А что, не выйдет?

— Не выйдет, — сообщил он с удовольствием. — Она мужиков вообще не любит, а пьющих особенно. Она меня третий год держит только потому, что мешки таскать больше некому.

Я подумал.

— Ладно. — Я прикинул. — Тогда так. Приходи завтра после смены. В пять. Работать будем до ночи.

— До ночи не успеем.

— Успеем, если вдвоём. Я тоже руками умею.

Гуров посмотрел на меня внимательно.

— Двадцать рублей за вечер? — уточнил он.

— За вечер.

— Ну ты и дурак, — повторил он, но уже как-то иначе. — Приду.

Обратно я шёл мимо пруда и думал про ферму.

Про то, что там на две тысячи двести литров, про баб с лопатами и про то, что навозный транспортёр в этом хозяйстве, судя по всему, не работает вообще.

Это было интересно с одной стороны. И совершенно не моё дело — с другой.

Я механизатор. У меня трактор, у меня культиватор, у меня послезавтра предпосевная.

Ферма — не моё.

Я так себе и сказал, вслух, идя вдоль пруда: «Не твоё, Петя». И даже поверил.

А в четверг вечером я поймал Мишку на солярке.

Получилось это случайно и глупо.

Я вернулся с поля позже обычного — часов в девять, потому что доделывал загонку. Поставил трактор, пошёл в мастерскую за ветошью.

И увидел свет за нефтебазой.

Нефтебаза у нас — это две цистерны на подставках, обваловка, будка и заправочная колонка с ручным насосом. Стоит на отшибе, за машинным двором.

Свет был не в будке. Свет был между цистернами, и он двигался.

Я подошёл.

Мишка стоял с двадцатилитровой канистрой под сливным краном второй цистерны и светил себе фонариком, зажав его под мышкой.

Он меня не слышал.

Я постоял секунд десять.

— Здорово.

Мишка подпрыгнул.

Канистра упала, из неё плеснуло, он схватил её, поставил, выпрямился, и в свете фонарика я увидел его лицо.

Он не испугался даже. Он оскорбился.

— Ты чего подкрадываешься⁈

— Я не подкрадываюсь. Я иду.

— Ходят так!..

— Миш.

Он замолчал.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и между нами стояла канистра, из которой пахло соляркой.

— Сколько?

— Двадцать.

— В неделю?

Мишка помолчал.

— В неделю.

— Кому?

— Тебе-то что?

— Мне интересно.

Он сплюнул.

— Никому. Себе.

— Двадцать литров солярки в неделю себе? — Я оглядел его. — У тебя мотоцикл дизельный, что ли?

— Я продаю. — Мишка вздёрнул подбородок. — Продаю, понял? По рублю за литр. Двадцать рублей в неделю. И не смотри на меня так.

— Я никак не смотрю.

— Смотришь!

Он был на взводе. Он ждал, что я сейчас начну его стыдить, и заранее злился.

— Миш. Сядь.

— Куда сяду?

— Да куда хочешь. Вон на обваловку.

Мы сели на земляной вал в темноте. Мишка достал папиросы, закурил, и я закурил, и стало видно только два огонька.

— Ну давай. — Он пыхнул папиросой. — Говори.

— Что говорить?

— Ну, что воровать нехорошо.

— Воровать нехорошо, — согласился я.

Мишка фыркнул.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать? Ты и сам знаешь, что нехорошо. Ты вон подпрыгнул, когда я подошёл.

Он молчал.

— Мне другое интересно. Тебе двадцать рублей в неделю зачем?

— В смысле — зачем? Деньги.

— У тебя зарплата сколько?

— Ну, сто двадцать. Со всеми делами сто сорок.

— И тебе не хватает?

Мишка затянулся.

— Не хватает.

— На что?

И вот тут он начал говорить.

Не сразу — сначала отругивался, потом сказал «да чего ты лезешь», а потом всё-таки начал.

У него была мать. Мать жила в Ужуре, болела и требовала лекарств, которых в аптеке не было и которые доставали через знакомых, а знакомые брали втридорога. Ещё у него был брат, младший, который в армии, и брату надо было посылать. Ещё была девка в райцентре, к которой он ездил и перед которой хотел выглядеть.

И ещё он пил. Не запойно, но регулярно, и это тоже стоило денег.

Сто сорок рублей. И четыре дырки, в которые эти сто сорок уходят.

— Ясно, — выговорил я, когда он замолчал.

— Что ясно?

— Что двадцать литров тебя не спасут.

— Спасают пока.

— Пока. — Я затоптал окурок. — А потом поймают.

— Не поймают.

— Поймают, Миш. — Я повернулся к нему. — Не сегодня, так в августе. Придёт ревизия, посчитает остатки, увидит недостачу — и начнут искать. И найдут не заведующего нефтехозяйством, который тут по-крупному ворует, а тебя с канистрой. Потому что ты мелкий и тебя удобно.

Мишка молчал.

— Он ворует? — спросил он наконец.

— А ты как думаешь?

— Да я не знаю. Говорят.

— Вот и я не знаю. Но недостача в конце года будет, и списать её на кого-то надо.

Мы посидели.

— И чего мне делать? — спросил Мишка.

Хороший вопрос.

Я мог бы сказать: перестань воровать. Он бы кивнул и не перестал, потому что мать в Ужуре и брат в армии никуда не денутся.

— Работать.

— Так я и работаю!

— Ты работаешь плохо.

Мишка вскинулся.

— Чего⁈

— Плохо. — Я загнул палец. — Ты хороший механизатор. Может, лучший в бригаде после Семёныча. У тебя руки соображают быстрее головы, ты железо чувствуешь. И ты за месяц сделал вполовину меньше, чем мог.

— Ты чего…

— Ты в понедельник опоздал на два часа. Во вторник ушёл в обед и не вернулся. В среду ты был с похмелья и полдня сидел в тени. — Я говорил спокойно, без нажима. — Я не в упрёк. Я к тому, что если бы ты эти часы отработал, у тебя бы вышло рублей на сорок больше в месяц. Без всякой солярки и без риска.

Мишка сидел и сопел.

— Сорок, — повторил он.

— Сорок. И это по нынешним расценкам. А если по-нормальному считать…

Я осёкся.

Потому что мне в голову пришла мысль, от которой я сам себе не обрадовался.

Мысль была такая, что её не додумывать надо было, а гнать.

Здесь ведь никто не считает, кто сколько сделал. Есть норма, есть учётчик, который её пишет. И выходит, что отсидеть смену выгоднее, чем отработать.

А если считать по-честному…

— Что? — спросил Мишка.

— Ничего. Потом.

Мы договорились так.

Он ставит канистру на место и завтра выливает солярку обратно — я на этом настоял, хотя он и ругался, что дурь.

Я ему не сдаю.

А он две недели работает так, как умеет: приходит вовремя, не уходит в обед, не пьёт в будни. Две недели. И если через две недели у него не выйдет прибавки — он делает что хочет, и я больше не лезу.

— А если выйдет? — спросил Мишка.

— Тогда продолжаешь.

— Скучно.

— Зато не сядешь.

Он подумал.

— Ладно. — Он сплюнул. — Две недели.

Мы пожали руки, и он потащил канистру обратно, и матерился всю дорогу.

А на следующее утро я в первый раз поговорил с агрономом.

Он приехал на поле сам, без вызова, часов в одиннадцать. На «козлике», за рулём сидел его же шофёр.

Агронома звали Виктор Андреевич Лапин. Лет сорока пяти, сухой, чёрный от солнца, в кепке и в плаще, накинутом на плечи, хотя было тепло.

Я его помнил смутно. Помнил, что он был в колхозе долго и что его уважали, а потом он то ли уехал, то ли умер.

Он вылез из машины, посмотрел на поле, потом на меня, потом опять на поле.

Молча взял в горсть земли и растёр.

— Глубина какая?

— Восемь.

— А по агроплану?

— Шесть.

Лапин повернулся ко мне.

— И почему восемь?

Вот тут, конечно, надо было думать быстро.

Потому что я действительно шёл на восьми, и шёл сознательно, и объяснить это было можно, но объяснение было длинное и наглое.

— Земля тяжёлая. — Я показал на борозду. — На шести я по верху иду, а под верхом плита. Она с осени слежалась.

— Ну?

— Ну и семена лягут на эту плиту. Всходы будут неровные.

Лапин смотрел на меня.

— Ты откуда знаешь про плиту?

— Копнул.

— Где?

— В трёх местах. Вон там, там и на краю у лога.

— Показывай.

Мы пошли по полю.

Я ему показал все три места, где втыкал лопату, — они были помечены, я воткнул рядом палки, потому что знал, что кто-нибудь спросит.

Лапин присел у первой ямки. Потом у второй. У третьей он сидел долго, ковырял пальцами, нюхал.

Потом встал и отряхнул руки.

— Плита.

— Плита.

— Откуда?

— Прошлой осенью пахали по мокрому. — Я стряхнул землю с ладони. — У Мещерякова в тетради смотрел, он тут работал. Пахали двадцатого октября, а перед этим три дня лил дождь.

Лапин очень медленно повернул ко мне голову.

— В какой тетради?

Я ему показал тетради.

Свою и Мещеряковскую — я её как раз забрал накануне, потому что у него кончилась и он просил новую.

Лапин листал их минут пятнадцать.

Он ничего не говорил. Он просто листал, и иногда возвращался на страницу назад, и один раз хмыкнул.

Потом закрыл и отдал.

— Как тебя зовут?

— Лыткин. Пётр.

— Сергеев сын?

— Сергеев.

— Помню отца. — Лапин кивнул. — Он у меня на озимых работал в семьдесят первом.

Он полез в машину, достал папку, что-то в ней поискал.

— Значит, так. — Он захлопнул папку. — Иди на восьми. Я скажу учётчику, чтоб не придирался.

— Спасибо.

— Не спасибо. Ты мне вот что скажи. Ты почему в поле лопатой копаешь?

Я не понял.

— В смысле?

— В прямом. Ты механизатор. Твоё дело — трактор. Копать землю и смотреть, что там под верхом, — это моё дело, агрономово. — Он смотрел на меня без всякой злости, скорее с интересом. — А ты копаешь. Зачем?

Хороший вопрос. И честного ответа на него не было — потому что честный ответ звучал бы примерно так: «потому что я тридцать лет продавал технику людям, у которых своя земля, и научился спрашивать, что они на ней собираются делать, иначе продашь не то и потеряешь клиента».

— Мне интересно.

Лапин помолчал.

— Интересно, — повторил он. — Ну ладно.

Он сел в машину.

— Лыткин.

— Да?

— В воскресенье приезжай в контору к девяти. Будем поля смотреть по карте. Я тебе покажу, где ещё плита. А ты мне скажешь, где ты ещё копал.

И уехал.

Вечером пришёл Гуров.

Пришёл в пять, как договорились, трезвый, и мы работали до половины двенадцатого.

Двадцать одну лапу мы не осилили — осилили четырнадцать. Остальные семь доделали в субботу.

Работать с ним было хорошо. Он не разговаривал почти, только командовал: подай, подержи, качай, не туда. Горн гудел. Пашка притащился часов в семь и остался.

Часов в десять Гуров сказал, не поднимая головы:

— А ты знаешь, что лапу можно не наплавлять?

— Как не наплавлять?

— А так. — Он вытащил очередную из горна и бросил на наковальню. — Перековать её можно. Оттянуть кромку. Металла в ней с запасом.

— И?

— И она пойдёт сезона два. — Он ударил. — А наплавка через полгода отскакивает, если электрод плохой. А у нас электроды плохие.

— А чего ж мы наплавляем?

Гуров усмехнулся в горн.

— А потому что ты сказал наплавить.

Я сел на чурбак.

— Степан Егорыч. А чего ж ты молчал?

— А ты не спрашивал.

Он бил, и лапа под молотком становилась острой, и от неё летели искры, и Пашка качал мех и смотрел на отца.

— Спрашиваю. Как правильно?

— Перековать. — Он ударил ещё раз. — Все двадцать одну.

— А те, что мы уже сделали?

— А те переделаем.

Я посмотрел на часы.

Было десять вечера. Впереди было ещё четырнадцать лап и суббота.

— Переделываем.

В субботу мы закончили в четвёртом часу.

Двадцать одна лапа лежала в ряд на верстаке, и каждая была острая, как надо, с оттянутой кромкой и с правильным углом. Гуров ходил вдоль и трогал их пальцем — не проверял, а именно трогал, как трогают то, что сделал сам.

Я выдал ему двадцать рублей.

Он взял, посчитал — при мне, не стесняясь, — и убрал.

— Я их пропью, — сообщил он.

— Твоё дело.

— Не всё, — уточнил Гуров. — Пашке на сапоги оставлю. У него сапоги каши просят.

— Оставь.

Он потоптался.

— Слышь, Лыткин. А ты сказал — прицеп варить надо?

— Надо.

— Ну так это. — Он смотрел в сторону. — Ты позови.

— Позову.

И вот тут я сделал то, о чём потом полгода думал: правильно ли.

— Степан Егорыч. А ты в кузню обратно пошёл бы?

Он замер.

— Куда?

— В кузню. Кузнецом. Штатная единица пустая с семьдесят девятого.

Гуров молчал долго. Так долго, что я успел пожалеть.

— Не возьмут, — сказал он наконец.

— А если возьмут?

— Не возьмут, — повторил он. — И ты не лезь. Хуже сделаешь.

Он ушёл.

Пашка задержался — он теперь всегда задерживался, — и молча стал подметать вокруг наковальни, хотя я его об этом не просил ни разу.

А в понедельник, семнадцатого, начался сев.

И в тот же день Мишка приехал на бригаду в шесть утра.

Трезвый, выбритый, злой как чёрт.

— Ну? — сказал он, увидев меня. — Доволен?

— Чем?

— Тем, что я в шесть встал.

— А ты чего злой?

— А я всегда злой, когда трезвый! — рявкнул Мишка и полез в свой трактор.

Он отработал в тот день полную смену.

И на следующий тоже.

К четвергу он ходил чёрный, дёрганый и на всех кидался, а в пятницу вечером подошёл ко мне на стане, сел рядом и сказал:

— Двадцать восемь.

— Что двадцать восемь?

— Гектаров. Сегодня. — Он смотрел в землю. — У меня отродясь двадцати восьми не было.

— Поздравляю.

— Иди ты.

Он посидел, помолчал, потом достал папиросы и закурил.

— Слышь, — сказал он. — А эти сорок рублей — они когда будут?

— В получку.

— А получка когда?

— Пятого.

Мишка кивнул.

Он сидел рядом со мной на бревне, курил и смотрел, как над полем садится солнце, и был при этом такой несчастный, что мне стало смешно.

— Тяжело? — спросил я.

— Ужасно, — сказал Мишка с чувством. — Ты не представляешь, как это тяжело.

И мы оба заржали.