Веру хоронили в понедельник, двадцать восьмого июня.

День был жаркий и совершенно безветренный, и это оказалось хуже всего, потому что в такой день всё слышно: как несут, как скрипят носилки, как под ногами шуршит.

Народу вышло много. Гроб несли от дома до кладбища на руках — километра полтора, в гору, — и меняли несущих трижды, и я нёс на третьей смене, с левой стороны, вторым.

Плакали негромко.

На кладбище говорил Лапин, потому что больше говорить было некому: председатель уехал в район, а от фермы вышла Сычёва и заплакала на второй фразе. Лапин сказал коротко и без вранья — что работала на ферме одиннадцать лет, что была безотказная, что остались двое.

Потом закапывали.

Потом стояли.

Брат приехал из Абакана к самым похоронам, на попутке, с одной сумкой.

Мужик лет сорока пяти, невысокий, сухой, с тёмными от солнца руками. Он всё делал молча и правильно: помог с гробом, дал денег, сходил с Пахомовым куда надо, и я ни разу не видел, чтобы он сел.

Детей он увёз в среду, утренним автобусом.

Я в это время шёл в мастерскую и попал на площадку случайно.

Мальчик сидел на чемодане и держал на коленях мешок. Оля стояла рядом и держалась за ручку чемодана обеими руками, и на ней было надето лишнее — кофта поверх платья, хотя было двадцать пять градусов, — так одевают дети, когда собирает не мать.

Провожать пришли человек десять баб.

Они всё пытались что-то дать в дорогу — узелки, кулёчки, банку, — и брат каждый раз коротко кивал и брал, и в конце концов у него в руках оказалось столько, что он не мог влезть в автобус, и Клавдия из сельпо всё это отобрала и внесла сама.

Автобус ушёл в семь минут седьмого.

Я стоял и смотрел, как он идёт на угор, и это был тот же самый автобус, на который я двадцать дней назад заносил чемодан.

Село отходило тяжело.

Работа шла — сенокос кончать надо было в любом случае, — но шла не так. Люди делали своё и почти не разговаривали, а если разговаривали, то о деле, и это продолжалось дней десять.

К середине июля отпустило.

Не потому, что забыли: просто пришла жара под тридцать, а следом — комбайны, а к комбайнам никто не был готов.

А Степан Гуров запил.

Он держался ровно до похорон. На похоронах не пил. А на второй день после них его видели у магазина в одиннадцать утра, и дальше пошло по нарастающей.

Пили они втроём — Гуров, Гошкин собутыльник по фамилии Клюев и ещё какой-то мужик с центральной, — и пили не празднично, а как работу работают: с утра, молча, до вечера.

Про это мне сказал Мишка.

— Егорыч-то опять.

— Знаю.

— Ты б сходил, что ли.

— И что я ему скажу?

Мишка пожал плечами.

— Не знаю. Ты умный.

Пашку я нашёл в мастерской в четверг, в первом часу ночи.

Я туда пришёл не за ним. Я пришёл забрать свой ключ на тридцать два, который забыл на верстаке, и увидел, что в дальнем углу, где стоит горн, что-то лежит.

Там лежал матрац.

Не матрац даже — старый ватник, сложенный вдвое, и поверх мешковина, и на этом всём спал Пашка, свернувшись, лицом к стене.

Рядом на ящике стояла кружка, лежал огрызок хлеба и книжка.

Я постоял, вышел и покурил на улице.

Потом вернулся и разбудил его.

Он проснулся мгновенно, как просыпаются те, кто спит не дома, — сел, посмотрел на меня и сразу стал собирать мешковину.

— Я сейчас уйду.

— Сиди.

— Дядь Петь, я не…

— Пашка. Сиди.

Он сел обратно и уставился в пол.

— Давно?

— Что давно?

— Тут спишь давно?

— Не. — Он подумал. — Восьмой день.

— А дома чего?

Он не ответил.

— Пашка.

— Там Клюев ночует, — выговорил он наконец. — И этот, второй. Они на полу спят. И батя.

— Понял.

Я сел на ящик напротив.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь — вот прямо руки чесались. И я довольно ясно понимал, что любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет фразой из тех, которые говорят взрослые, чтобы самим стало легче.

— Ты ешь-то?

— Ем.

— Что ешь?

— Ну… хлеб.

— Пойдём.

— Куда?

— К нам. Мать пирог пекла, он всё равно засохнет.

Пирога не было. Мать в тот день ничего не пекла.

Но она открыла дверь в половине второго ночи, посмотрела на Пашку, посмотрела на меня, ничего не спросила и полезла в подпол за молоком.

Он поел и ушёл, и мать закрыла за ним и постояла у двери.

— Через день пусть ходит, — сказала она в темноту. — Не каждый, а через день. Чтоб не как милостыня.

С тех пор он и ходил через день, и мать при нём ни разу не заговорила ни про его отца, ни про Тюриных, ни вообще ни про что, кроме еды.

А про то, что стало со Степаном Гуровым в первой жизни, я не помню совершенно. Ни года, ни как. Он у меня в памяти просто кончается: был человек — и нет человека, и даже пустого места не осталось.

К Степану я пошёл в субботу утром.

Пошёл трезвый, злой и с расчётом, потому что за три дня успел всё продумать и понимал, что жалеть его нельзя ни в коем случае: жалели его уже все, кому не лень, два года подряд, и результат был налицо.

Он сидел во дворе на чурбаке.

Двор у Гуровых был запущенный, с бурьяном вдоль забора, но горн под навесом стоял чистый, и это меня в своё время удивило и удивляло до сих пор.

— Егорыч.

Он поднял голову. Соображал он секунды три.

— А. Петя.

— Разговор есть.

— Садись.

Я не сел.

— Ты кузнец?

Он посмотрел на меня мутно.

— Чего?

— Ты кузнец или кто?

— Ну… — Степан пожал плечом. — Был.

— Мне не «был». Мне сейчас надо.

— Чего надо-то?

— Мне надо, чтоб ты вышел в мастерскую в понедельник в восемь.

Он засмеялся. Смеялся он нехорошо — сипло, без веселья.

— Кем?

— Кузнецом.

— Единицы нет.

— Единица есть. Человека нет.

Он перестал смеяться и стал смотреть в землю.

— Не выйду я, Петь.

— Выйдешь.

— Не выйду. — Он говорил про это как про погоду. — Ты ж понимаешь, что я на это выпью.

— Понимаю.

Он поднял глаза.

— Егорыч. Я тебя не спасаю. — Я стоял и смотрел на него сверху. — Мне на тебя, если честно, наплевать. Мне нужен кузнец, потому что через две недели уборка, а у нас в мастерской ни одной поковки за три года. Мне нужен человек, который умеет ковать. Ты умеешь. Всё.

— Ну и что?

— А то, что я тебя беру не потому, что ты хороший, а потому, что ты нужный. И условие будет одно.

— Какое?

— Пьёшь — не работаешь. Не работаешь — не платят. Не платят — Пашка не ест.

Степан молчал долго.

— Он у тебя ночевал, — проговорил он.

— Ночевал.

— Он у меня в мастерской спит. Восьмой день.

— Девятый.

Он потёр лицо ладонями — медленно, снизу вверх, — и посидел так, с закрытым лицом.

— Я сорвусь, — сказал он в ладони.

— Наверное.

— Я точно сорвусь. Ты не знаешь, а я знаю. Через месяц, через два, но сорвусь.

— Тогда я тебя выгоню.

Он опустил руки и посмотрел на меня, и в первый раз за разговор в глазах у него было что-то живое.

— Выгонишь?

— Выгоню, — сказал я. — В тот же день. Без разговоров.

Степан кивнул.

— Ну ладно, — проговорил он. — Ладно.

Я пошёл к калитке.

— Петя.

Я обернулся.

— Восемь — это рано. — Степан не встал с чурбака. — Я в восемь не могу. Я в девять могу.

— В восемь.

— Ну ладно.

Мастерская в июле — это отдельное государство.

Уборка на носу, комбайны стоят, и в мастерской круглые сутки грохот, мат, синий дым от электродов и человек двадцать народу, из которых работают восемь.

Комбайнов у нас было четырнадцать: одиннадцать «Нив» и три старых СК-4, которые числились в строю по недоразумению.

В сводке стояла готовность сорок процентов.

По факту, когда я в первый раз прошёл вдоль всего ряда и посчитал, готовы были два. Два комбайна из четырнадцати. Ещё три можно было довести за неделю, а остальные стояли раскуроченные, со снятыми жатками, и на них не было начато ничего с прошлой осени.

Про то лето я помнил одно: уборка шла тяжело. Почему — не помнил. То ли дожди, то ли ещё что. Помнил только, что тяжело и что зерно потеряли.

С трёх СК-4 мы в итоге сделали один.

Придумал это Мишка, и придумал от лени: он второй день менял на одном из них подшипник, плюнул и сказал, что проще снять готовый узел с соседнего.

— Так соседний-то тоже в строю числится.

— Так он же не ездит.

— А в сводке ездит.

— Ну и пусть ездит. В сводке.

Мы это дело обмозговали и решили, что он прав, и за неделю раздели две машины до рамы, а третью собрали и завели. Она пошла.

Оформлять это, разумеется, было нельзя никак. Сомов, когда узнал, схватился за голову, потом сходил посмотрел, как она работает, и перестал хвататься.

— Только акт, — сказал он. — Мне нужен акт.

— На что акт?

— На то, что они разукомплектованы.

— Кем разукомплектованы?

Сомов подумал.

— Временем.

Заведовал мастерской Сомов, Николай Фомич.

Сомов был мужик лет пятидесяти пяти, круглый, лысый и очень приветливый, и он мне сразу понравился, потому что был честен в своём жанре.

Жанр у него был такой: у Сомова всё было.

У него в кладовке за железной дверью лежало то, чего не было нигде в районе. И он этого не отрицал. Он просто не давал.

— Фомич. Мне шесть ремней вариаторных.

— Нету.

— Есть.

— Нету, Петя. — Сомов разводил руками с искренним огорчением. — Кончились.

— Фомич, я видел.

— Ты видел, — соглашался Сомов. — А их нету.

Через это проходили все.

Ремни он держал не от жадности и не со страху. Он ими торговал — не за деньги, боже упаси, за деньги он бы обиделся. Он торговал ими за услуги: кто-то привезёт, кто-то вспашет огород, кто-то замолвит слово, кто-то сделает вид, что не заметил. Ремень у него стоил обязательство, и обязательство он потом взыскивал аккуратно и не забывал никогда.

Я походил вокруг него три дня и понял, чего ему на самом деле не хватает.

Ему не хватало кузнеца.

Это было видно по всей мастерской, если знать, куда смотреть.

Лапы культиваторов — гнутые, наплавленные криво и перекалённые. Пальцы жаток — покупные, а где не хватало, стояли самодельные, выточенные из чего попало и уже разбитые. Ножи и сегменты никто не правил. Скобы, серьги, оси, вилки — всё это в нормальном хозяйстве куют на месте за полчаса, а у нас заказывали в райцентре, в «Сельхозтехнике», и оттуда оно приходило через три месяца или не приходило.

Горн стоял и не работал. Точнее, работал: с мая его топил Гуров, приходивший помочь Пашке, и с тех пор его кто-то поддерживал, но кузнеца не было.

Я это всё сложил и пошёл к Сомову.

— Фомич.

— Нету, — сказал Сомов, не поднимая головы.

— Я не за ремнями.

Он поднял голову.

— А за чем?

— Тебе кузнец нужен?

Сомов отложил накладную.

— Кузнец, — повторил он.

— Кузнец.

— Мне кузнец нужен, — сказал Сомов очень медленно, — второй год. Ты мне его где возьмёшь?

— Гуров.

Он поморщился.

— Гуров пьёт.

— Пьёт.

— Ну и всё.

— Не всё. — Я сел на табурет напротив. — Гуров выйдет в понедельник в восемь. Условие мы с ним оговорили: сорвётся — уйдёт сам, я его выведу за шкирку и второй раз просить не буду.

— Ты его выведешь.

— Выведу.

Сомов смотрел на меня и барабанил пальцами.

— Единицы нет.

— Единица есть. С семьдесят девятого пустая.

— А кто её проведёт?

— Кольцова проведёт. Я к ней ходил.

Тут он первый раз перестал улыбаться.

— Ты к Кольцовой ходил?

— Ходил.

— И что она?

— Она сказала, что единица в штатном расписании стоит, фонд по ней третий год закрывается на общие работы, и что она это проведёт хоть завтра, если будет приказ. — Я помолчал. — А приказ подписывает председатель по представлению главного инженера.

Сомов откинулся на стуле и стал разглядывать потолок.

— Тимофеев не подпишет, — сказал он потолку.

— Подпишет.

— С чего это?

— С того, что у него в сводке сорок процентов, а в мастерской два комбайна. И первого августа с него спросят.

Сомов долго молчал.

Потом встал, снял с гвоздя ключ и пошёл к железной двери, и я пошёл за ним, и он открыл, и я увидел эту кладовку изнутри.

Там было хорошо.

Там на стеллажах лежало то, чего не было в районе: ремни в промасленной бумаге, цепи в заводской смазке, подшипники в коробках, два полотна наклонной камеры, коробка сегментов и — отдельно, на верхней полке, как икона, — гидроцилиндр.

— Шесть, говоришь.

— Шесть.

— Четыре, — сказал Сомов. — И два в августе.

— Фомич.

— Четыре, Петя. — Он взял ремни и понёс их к двери. — Больше не проси, у меня самого четыре.

Я взял ремни.

— И цепь.

— Ка-акую цепь?

— Втулочно-роликовую. Метров пять.

Сомов посмотрел на меня почти с нежностью.

— Совести у тебя нет, — сказал он и полез за цепью.

Тимофеев пришёл в мастерскую в среду.

Я к тому времени работал там уже неделю: Лобанов меня отдал с бригады сам, без единого слова, — что означало, что ему сверху сказали, а он не стал спорить.

Главного инженера я до этого видел два раза, оба на планёрке.

Вблизи он оказался не таким толстым, как мне запомнилось. Просто крупный, с одышкой, в рубашке с короткими рукавами и с папкой под мышкой.

Он прошёл по мастерской, посмотрел, ни с кем не поздоровался и остановился у моего комбайна.

Я в это время сидел верхом на молотилке и заводил цепь.

— Лыткин?

— Я.

— Слезь.

Я слез.

Тимофеев стоял, заложив руку с папкой за спину, и смотрел мимо меня.

— Ты у нас теперь и в мастерской.

— Временно.

— Временно. — Он покивал. — Ты знаешь, что у меня в мастерской есть заведующий?

— Знаю.

— И что распределяет работы он?

— Знаю.

— А чего тогда ты тут ходишь и распоряжаешься?

Отвечать было нечего, потому что он был кругом прав.

— Виноват.

Тимофеев, кажется, ждал другого и на секунду сбился.

Он потоптался, обошёл комбайн и вдруг остановился у жатки.

Жатка была снята и стояла на козлах, и я с неё второй день не мог снять шкив вариатора — он сидел намертво, съёмник его не брал, а бить кувалдой по валу я не хотел.

Тимофеев посмотрел на шкив.

— Не идёт?

— Не идёт.

— Съёмником?

— Трёхлапым. Лапы соскакивают.

Он поставил папку на верстак.

— Дай сюда.

И следующие двадцать минут я смотрел, как главный инженер колхоза «Заря», который весь сев просидел в кабинете, работает руками.

Он не стал бить. Он попросил две пластины, подложил их под лапы, залил в стык керосин, велел подождать и всё это время не отпускал съёмник — подтягивал винт на четверть оборота, стучал по нему через медяшку торцом молотка и снова подтягивал.

— Оно от удара идёт, — сказал он мне, не оборачиваясь. — Не от силы. Ты его силой не сдёрнешь, у тебя лапы разогнутся.

— Понял.

— Ты вообще откуда такой взялся, — проговорил Тимофеев рассеянно, подтягивая винт.

Шкив сошёл с хлопком.

Тимофеев выпрямился, посмотрел на него, положил на верстак и вытер руки о тряпку, и было у него в этот момент лицо совершенно другого человека — довольное, лет на пятнадцать моложе.

Это продолжалось секунды четыре.

Потом он вспомнил, кто он такой, взял папку и сказал ровным голосом:

— Значит так. Готовность по мастерской я лично беру под контроль. Сомову скажешь, чтобы к пятнице сделал график по каждой машине, пофамильно.

— Скажу.

— И вот ещё что.

Он открыл папку.

— Мне Сомов принёс представление. На кузнеца.

— Ага.

— Гуров Степан Егорович. — Тимофеев смотрел в бумагу. — Который пьёт.

— Который кузнец.

Тимофеев посмотрел на меня поверх бумаги.

— Ты за него ручаешься?

Тут надо было решать быстро.

— Нет, — сказал я.

— Как нет?

— Так. За человека, который пьёт, ручаться нельзя. Я вам вру, если скажу, что ручаюсь.

— И что мне тогда с этим делать?

— Подписать. — Я вытер руки. — И вписать в приказ, что при первом невыходе он снимается без разговоров. Тогда вы ничем не рискуете, а мастерская получает кузнеца.

Тимофеев постоял.

Потом закрыл папку и ушёл, не сказав ни слова, и я минут десять был уверен, что всё испортил.

Приказ он подписал в пятницу.

Про то, что Тимофеев когда-то был инженером, я узнал в тот же вечер, в курилке.

— А как же. — Мещеряков затянулся. — Он же с завода. Он в Барнауле на заводе работал, потом сюда.

— Давно?

— В шестьдесят восьмом приехал.

— И чего?

— И ничего. — Мещеряков смотрел в землю. — Тут же не завод. Тут ты хоть головой об стенку, а фонды в районе.

Он помолчал.

— Он лет пять бился. — Мещеряков затоптал окурок. — Потом перестал.

Степан вышел в понедельник в восемь ноль пять.

Пришёл серый, с трясущимися руками, ни на кого не глядя, снял с гвоздя фартук, который висел там с семьдесят девятого, и надел.

К обеду он растопил горн как следует.

Первое, что он сделал, — не поковку. Он два часа приводил в порядок инструмент: разложил, отбраковал, три молотка перенасадил, наковальню протёр и осмотрел, как смотрят лошадь.

Работать он начал во вторник.

Во вторник к вечеру у него на столе лежали четырнадцать лап культиваторных, оттянутых и закалённых, и Сомов ходил вокруг этого стола и трогал их пальцем.

Пашка качал мех.

Он качал мех восемь часов подряд и был при этом до такой степени счастлив, что на него было неловко смотреть.

Гуров ему за весь день сказал слов десять, и все по делу.

А потом, к концу второго дня, он вдруг вытер руки и сказал:

— Держи.

И дал ему молоток.

Пятнадцатого июля была получка.

Я к этому дню готовился, честно говоря, как к аварии, — потому что у нас в мастерской работало четверо, на которых получка действовала как удар в лоб.

Гуров получил, расписался и ушёл домой сразу. Ушёл при мне, я смотрел. И назавтра пришёл в восемь.

А Мишка пошёл со всеми.

Он пошёл со всеми в магазин, взял бутылку, дошёл с компанией до колодца и вернулся.

Я его увидел в мастерской около семи вечера. Он сидел на корточках перед разложенным на брезенте вариатором и что-то в нём высматривал.

— Ты чего тут?

Мишка обернулся.

— Да я это… — Он показал на вариатор. — Я его разобрал сегодня.

— Ну?

— Ну и завтра ж кто-нибудь придёт и соберёт.

— И что?

— Так неправильно соберёт, — сказал Мишка с досадой. — Там шайба хитрая, её надо вот так, а её вот так поставят.

Я постоял.

— А бутылка?

— А бутылка вон.

Она стояла у стены, нераспечатанная.

— Ты глянь, — сказал Мишка сам себе, — а я и не выпил.

Я ничего ему не ответил и пошёл к своему комбайну.

Письмо от Людки пришло девятнадцатого июля.

Оно шло, судя по штемпелю, одиннадцать дней, из чего следовало, что почта у нас работает как ей заблагорассудится.

Письмо было на двух листах из тетради в клетку.

Она писала, что общежитие ничего, только окна на север, что девчонки в комнате хорошие, кроме одной, что по товароведению у неё пятёрка, а по бухучёту тройка, потому что «я эти проводки видеть не могу». Что в столовой дают котлеты, которые она называла «непонятно из чего», но ела.

Про меня в письме было три строчки.

Три строчки в самом конце, после «ну вот и всё», написанные другим нажимом, — она их, по всему видно, писала отдельно и не сразу.

Я их перечитал раз восемь.

Потом сложил письмо, убрал в нагрудный карман и пошёл в мастерскую, потому что у меня стоял комбайн с неснятым шкивом, а до августа оставалось двенадцать дней.