Двадцать третьего мая я закрыл свою площадь.

Последнюю загонку добивал в темноте, при фарах, хотя мог оставить на утро. Не оставил — просто хотелось закончить.

Дошёл до края, развернулся, выключил высевающие аппараты, проехал холостым до края поля и заглушил.

Стало очень тихо.

Я вылез из кабины и сел на гусеницу.

Была половина двенадцатого. Над полем стояла луна, ущербная, но яркая, и от трактора шло тепло, и пахло соляркой и землёй.

Двести восемнадцать гектаров за девять дней.

Я достал тетрадь и записал: «23 мая. Закончил. 218 га. Простои за весь сев — 4 часа 10 минут».

Четыре часа десять минут за девять дней. У Дудника за то же время вышло восемнадцать часов, и это с учётом того, что мы ему сеялку заварили.

Посидел ещё, покурил.

Потом поехал на стан.

А бригада не закончила.

Двадцать четвёртого работали все, кто мог. Двадцать пятого — тоже.

У нас оставалось непосеянного гектаров шестьдесят, и это были не худшие земли, а самые дальние.

Двадцать четвёртого утром Лапин собрал всех на стане.

Он приехал рано, часов в шесть, и выглядел так, будто не спал двое суток. Наверное, и не спал.

— Значит, так. — Лапин не стал садиться. — Осталось шестьдесят два гектара. Сроки заканчиваются завтра.

Все молчали.

— Кто может взять дополнительно?

Тишина.

Девять дней по двенадцать-четырнадцать часов. Мужики сидели на брёвнах серые, с красными глазами, и от них несло так, что мыться им было явно некогда.

Взять дополнительно — это ещё сутки почти без сна.

— Виктор Андреич. — Дудник говорил хрипло. — Я не потяну. Я вчера в кабине заснул, чуть в лог не ушёл.

— Понял.

Мещеряков молчал, глядя в землю.

Твердохлеб сказал, что у него сеялка на честном слове.

Мишка вообще спал сидя, прислонившись к вагончику.

Я посчитал в уме.

Шестьдесят два гектара. Мой агрегат при полном захвате даёт двадцать четыре в смену. Значит, два с половиной дня. Или полтора, если работать сутки.

Полтора дня — это как раз до двадцать пятого включительно.

— Я возьму.

Лапин посмотрел на меня.

— Ты своё закрыл.

— Закрыл.

— Ты девять дней отработал.

— Отработал.

— Ты понимаешь, что это сутки без сна?

— Понимаю. Мне двадцать два года, Виктор Андреич. Я после суток сплю шесть часов и хожу как новый.

Мужики зашевелились.

И вот тут Мишка — который спал — открыл глаза и сказал:

— И я возьму.

— Ты спишь, — заметил Лапин.

— Я не сплю. — Мишка поднялся. — Я думаю с закрытыми глазами.

Мы работали тридцать один час.

Первые двенадцать были нормальные. Работа как работа.

Потом стало интересно.

Часам к десяти вечера у меня начало двоить в глазах на разворотах — не сильно, но край поля вдруг оказывался не там, где я его видел секунду назад. Я сбавил и стал считать вслух: раз-два, поворот, раз-два, сошники. Помогало.

К полуночи я поймал себя на том, что разговариваю с трактором. Не мысленно — вслух, полным голосом. Хвалил его. Он это заслужил, но всё-таки.

В час ночи мы поменялись, и я лёг на пол кабины.

Пол в ДТ-семьдесят пятом — это рифлёное железо площадью примерно с газету, и лежать на нём можно, только сложившись вдвое и подсунув под голову свёрнутую фуфайку. Плюс шум. Плюс трясёт.

Я заснул мгновенно.

И проснулся через три часа оттого, что Мишка тряс меня за плечо и орал, перекрывая дизель, что заканчивается зерно.

Вылез, постоял, подержался за гусеницу, пока мир не встал на место. Умылся из канистры ледяной водой — лучшее, что было за сутки, — и пошёл принимать зерно.

Пашка был с нами до полуночи, потом я его отправил домой, и он ушёл, огрызаясь.

К вечеру двадцать пятого закрыли сорок один гектар.

Оставалось двадцать один.

И тут у нас лопнул шланг высокого давления.

Лопнул красиво: с хлопком, масло ударило веером, и мне досталось горячим по руке и по щеке. Ожог был ерундовый, но обидный.

Мишка сел на землю и стал длинно ругаться.

Без гидравлики сошники не поднять. То есть развернуться ты не можешь, начать новый гон не можешь, и вообще ничего не можешь.

Запасного шланга не было. В мастерской — восемь километров и ночь.

— Ну всё. — Мишка сплюнул. — Приехали.

Я сидел и смотрел на этот шланг.

Лопнул он посередине, не по концевику. Это было хорошо.

— Миш. У нас трубка есть?

— Какая трубка?

— Любая. Металлическая, миллиметров двенадцать наружным.

Мишка подумал.

— В вагончике от печки труба.

— Тонкая.

— Ещё… — Он замялся. — У Твердохлеба в ящике был кусок медной. Он ей что-то…

— Тащи.

Через сорок минут шланг был отремонтирован.

Не по-человечески, конечно. Я отрезал повреждённый кусок, вставил внутрь обеих половин отрезок медной трубки и обжал соединения проволокой в шесть витков — накрутив её так туго, как только мог, плоскогубцами, с прокладкой из куска резины от старой камеры.

Месяца эта конструкция не выдержала бы. Она вообще, если по-честному, не должна была выдержать и часа.

Но нам надо было двадцать один гектар.

Я запустил гидравлику на минимальном давлении и посмотрел.

Сочилось. Каплями.

— Пойдёт.

— Петь, оно ж брызнет.

— Не брызнет, если давление не поднимать. Будем поднимать сошники медленно.

Мишка посмотрел на меня.

— А если брызнет?

— Тогда встанем.

Мы досеяли в шесть утра двадцать шестого.

То есть на день позже срока — но Лапин потом сказал, что двадцать шестое ещё считается, потому что двадцать пятое было субботой, и в район отчитывались по неделе.

Я не очень понял эту арифметику. Но спорить не стал.

Последний гон мы шли уже на рассвете.

Небо было розовое, над логом стоял туман, и мы шли по краю поля, а за нами оставалась ровная строчка.

Я вёл, Мишка стоял на подножке.

Он не должен был там стоять — он должен был спать, — но он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел вперёд, и лицо у него было такое, какого я у него до этого не видел.

Мы дошли до края.

Я остановил трактор, выключил всё и вылез.

Мишка слез следом.

Мы стояли на краю поля в шесть утра, оба чёрные, оба на ногах вторые сутки, и смотрели на засеянное.

— Всё?

— Всё.

Он сел прямо на землю.

Потом лёг.

Потом сказал в небо:

— Слышь, Петруха.

— Что?

— Я в жизни так не работал.

— И как?

Мишка подумал.

— Спать хочу, — сказал он.

И заснул. Прямо там, на краю поля, на голой земле, и я его будил минут пять и не разбудил, и в итоге дотащил до кабины и там уложил.

В село мы вернулись к девяти.

Я поставил трактор, и меня качало.

Двадцать два года — это, конечно, хорошо, но тридцать один час есть тридцать один час, и тело у меня было чужое, ватное, и в глазах стояла муть.

Я умылся у бочки.

И увидел Семёныча.

Он стоял у ворот мастерской и смотрел на мой трактор.

Не на меня.

Я подошёл.

— Здравствуйте, Иван Семёныч.

Он не ответил.

ДТ стоял грязный, в мазуте и в пыли, стекло треснуло на третий день и было заклеено лентой, а на шланге у меня была намотана проволока в шесть витков.

Семёныч обошёл его кругом. Присел у ходовой, потрогал каретку. Ту самую.

Заглянул под днище и там задержался. Долго. Я уж думал, он что-то нашёл.

Поднялся, отряхнул руки о штаны.

— Двести восемнадцать?

— Двести восемнадцать. Плюс шестьдесят два за бригаду.

— Двести восемьдесят.

— Ну да.

Семёныч помолчал.

— Это лучший результат на бригаде за девять лет.

— За девять?

— За девять. — Он смотрел мимо меня. — В семьдесят третьем Гриша Мещеряков, отец Ивана, сделал двести шестьдесят. На старом ДТ, ещё на пятьдесят четвёртом.

Он замолчал.

Я стоял и ждал, потому что видно было, что он не договорил.

— Батька твой в семьдесят первом двести сорок сделал. Я с ним тогда работал.

Он неопределённо махнул рукой в сторону трактора.

— Он так же вот. Заведёт и стоит слушает. А мы ржали.

Я молчал.

— Он говорил: она сама скажет, чего ей надо. Только слушать некому. — Семёныч усмехнулся одними губами. — Мы думали, дурит.

Он постоял.

Потом сказал, ни к чему:

— А я в отпуске был.

— Когда?

— В феврале. В Абакане, у сестры, первый раз за шесть лет собрался. — Он поскрёб щетину. — Приехал — уже похоронили.

Я поднял голову.

Он смотрел на ворота мастерской.

— Домкрат у нас один был. Гидравлический, польский, хороший вообще-то домкрат.

И опять замолчал.

— Тёк?

— С осени тёк. — Семёныч сказал это ровно, без выражения. — Я Зайцеву говорил. Зайцев тогда завмастерской был… нет, вру. Он в семьдесят четвёртом стал. А тогда механиком ходил ещё. Ну неважно.

— И чего?

— И ничего. Списывать надо, а списать — это акт, комиссия, район. — Он пожал плечами. — Проще чурбак подложить.

Я молчал.

— Четыре раза я ему говорил, — добавил Семёныч уже совсем в сторону, будто себе. — Или пять.

Он потоптался.

— Ты его не помнишь, наверное. Мал был.

— Помню.

— Ну и хорошо.

Он повернулся и пошёл в мастерскую.

А потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Шланг перемотай. Он у тебя на проволоке. Я тебе новый найду.

И ушёл.

Я стоял у трактора и не мог сдвинуться с места.

Отца я почти не помнил. Запах помнил, руки, как он меня подкидывал к потолку и мать кричала, что уронит. А человека — нет.

Оказалось, он делал двести сорок гектаров.

И слушал двигатель, а над ним ржали.

И Семёныч это помнит одиннадцать лет.

Про домкрат я, между прочим, тоже не знал. Мне тогда сказали — несчастный случай. Тринадцать лет, что мне ещё говорить.

Я сел на гусеницу и просидел так минут двадцать. Мимо ходили люди, кто-то здоровался, я, кажется, отвечал.

Двадцать седьмого мая объявили окончание сева.

Отчёт ушёл в район. По колхозу «Заря» — вся яровая площадь в срок, три тысячи двести гектаров.

Двадцать восьмого была планёрка.

Планёрка была в конторе, в кабинете председателя, и меня туда позвали впервые в жизни.

Позвали, честно говоря, не меня одного — там было человек пятнадцать: специалисты, бригадиры, парторг, и от механизаторов трое, включая Дудника и меня.

Я сидел у стены и рассматривал кабинет.

Кабинет был большой. Стол буквой Т, ковёр, портрет Брежнева, переходящее знамя в углу, сейф. На столе телефон и второй телефон, вертушка.

А ещё на подоконнике стоял фикус — здоровенный, в кадке, и явно чей-то любимый, потому что листья у него были протёрты до блеска. Я потом узнал, что за ним ходит секретарша Нина Петровна и что фикус этот старше половины присутствующих. Его привезли из района в шестьдесят четвёртом.

Ни к чему я это, конечно, рассказываю. Просто сидел и на него смотрел, пока ждали опоздавших.

Планёрку Аркадий Павлович вёл хорошо.

Растекаться не давал никому. Спрашивал коротко, решал сразу, и было видно, что он это делает каждую неделю пятнадцать лет подряд и мог бы вести её во сне.

Я сидел и думал, что он бы отлично пошёл начальником цеха. Или директором базы.

А тут ему было всё равно, что за окном. Тут ему была важна сводка.

Сев обсудили быстро.

Лапин доложил, Аркадий Павлович задал два вопроса и остался доволен.

— Хорошо. — Председатель отложил бумагу. — Впервые за много лет в сроки. Отмечу, что это результат работы всего коллектива.

Он посмотрел в свои бумаги.

— Особо отмечу главного инженера. Александр Иванович обеспечил бесперебойную работу техники в напряжённый период.

Главный инженер — толстый мужик лет пятидесяти, который весь сев просидел в мастерской и ни разу не выехал в поле, — солидно кивнул.

Я посмотрел на Лапина.

Лапин смотрел в стол.

— По уборочной. — Он перевернул лист. — Готовность комбайнов на сегодня сорок процентов. Александр Иванович, доложите.

Главный инженер стал докладывать.

Он говорил долго и складно, и из его доклада выходило, что всё под контролем, работы ведутся по графику, и к первому августа будет полная готовность.

Я слушал и понимал, что это враньё.

Я неделю назад заходил в мастерскую. Там стояли четыре разобранных комбайна со снятыми жатками, и по ним не было начато ничего.

Сорок процентов он взял с потолка.

И в кабинете это знали все. Лапин точно знал — ему на этих комбайнах в августе хлеб убирать.

Лапин молчал.

А потом Аркадий Павлович задал вопрос.

— Кстати. — Он не поднял глаз от бумаг. — Мне доложили, что на дальнем поле ночью варили сеялку. В полевых условиях. Кто разрешил?

Тишина.

— Александр Иванович?

Главный инженер откашлялся.

— Инициатива снизу, — выговорил он осторожно.

— Чья?

Лапин поднял голову.

— Механизатор Лыткин, — сказал он спокойно. — По моему согласованию.

Это было враньё. Никакого согласования не было — Лапин узнал утром.

Аркадий Павлович перевёл взгляд на меня.

Я встал.

Он меня рассматривал секунды три — с ног до головы, спокойно и оценивающе, — и я на нём почувствовал тот самый взгляд, каким смотрят на новую вещь: полезная или неудобная.

— Лыткин. — Председатель откинулся в кресле. — Ты понимаешь, что сварочные работы вне мастерской — это нарушение техники безопасности?

— Понимаю.

— И что в случае пожара в поле отвечал бы я?

— Понимаю.

— И зачем ты это сделал?

Можно было испугаться. Можно было сказать, что не подумал и больше не буду.

— Триста гектаров, Аркадий Палыч.

Он приподнял брови.

— Что?

— Если бы мы потащили сеялку в мастерскую, Дудник встал бы на три дня. Три дня Дудника — это триста гектаров. Триста гектаров, посеянных после срока, — это, по нашей урожайности, примерно пятьсот центнеров недобора.

Я говорил спокойно и негромко.

— Пятьсот центнеров по закупочной — это тысяч восемь. А сварочный агрегат два года стоял без дела у коровника. Я посчитал, что восемь тысяч дороже, чем нарушение.

В кабинете стало очень тихо.

Аркадий Павлович смотрел на меня.

Скажи он сейчас «всё равно нельзя» — и при пятнадцати свидетелях выйдет, что порядок ему дороже восьми тысяч.

— Хм, — выдал председатель.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Садись.

Я сел.

Он что-то пометил в своей бумаге. Потом посмотрел на главного инженера.

— Александр Иванович. А почему у нас сварочный агрегат два года стоит у коровника?

Главный инженер побагровел.

После планёрки ко мне подошёл Лапин.

Мы вышли на крыльцо конторы. Он закурил.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Ответил на вопрос.

— Ты подставил Тимофеева. — Лапин затянулся. — Главного инженера. Он теперь будет объяснять, почему агрегат два года стоял. И знаешь, что он сделает?

— Что?

— Он найдёт виноватого. И виноватый будет не он.

Я подумал.

— Кузьмин?

— Кладовщик стройбригады. Мужик пенсионного возраста, который тут ни при чём.

Мы постояли.

— Виктор Андреич. А почему вы про комбайны промолчали?

Лапин посмотрел на меня как на дурака.

— А что я скажу?

— Правду. Что сорок процентов — это выдумка.

— И что дальше?

— Ну… — Я замялся.

— Вот именно. — Он стряхнул пепел. — Я скажу — пятнадцать. Тимофеев скажет, что агроном в технике не разбирается. И он, между прочим, прав, я в ней действительно не разбираюсь. Дальше нам скажут разберитесь и доложите.

— И?

— И через неделю доложим, что тридцать пять. — Лапин пожал плечами. — Всё как было, только я скандалист.

Он затоптал окурок.

— Я тут двадцать два года агрономом. Знаю, когда говорить.

— А когда?

— Когда есть чем крыть. Как у тебя сегодня. Была цифра, и оспорить её нечем.

Он пошёл к машине.

— Лыткин. — Он обернулся уже от машины. — В воскресенье ты не приехал.

Я хлопнул себя по лбу.

Он звал меня в контору смотреть карты полей. В то самое воскресенье, когда я варил лапы с Гуровым, а потом спал.

— Виноват.

— Приезжай в это. — Он сел за руль. — В девять. Карты никуда не денутся.

Домой я шёл через всё село, и меня качало от усталости.

Я думал.

Сегодня я выиграл. Впервые в этой жизни выиграл по-настоящему — не в мелочи вроде трёх лишних звеньев борон, а в кабинете, при пятнадцати свидетелях, у человека, который тут главный.

И выиграл не наглостью, а цифрой.

Всё это было замечательно. Я мог собой гордиться.

Заодно нажил главного инженера. И подставил постороннего мужика из стройбригады, которого в глаза не видел.

И ещё была одна вещь, помельче, но неприятная.

Аркадий Павлович на меня посмотрел.

До сегодняшнего дня я был для него никто — фамилия в сводке. А теперь он меня увидел и запомнил, и это работало в обе стороны.

Мать сидела на крыльце и лущила горох.

— Явился. — Мать оглядела меня. — Господи, на кого ты похож.

— Мам, я посплю.

— Иди спи.

Я дошёл до кровати и упал.

И заснул раньше, чем успел снять один сапог.

Пользуясь моментом, благодарю за внимание к моему творчеству. Если книга вам понравилась, поставьте пожалуйста лайк. Спасибо.