Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.

Не сильный — так, морось, — но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.

Стоять в сев — это хуже всего.

Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири — с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже — колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.

Мы сидели в вагончике и ждали.

Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».

Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог — прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.

— Ну что там? — спрашивали его.

— Сеет, — отвечал Дудник и садился.

Через двадцать минут вставал опять.

Я сидел в углу и считал.

У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.

Не успевали.

Не я — я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней — пять.

Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.

Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.

— Петь, ты чего там пишешь? — спросил Дудник от двери.

— Считаю.

— Чего?

— Успеваем или нет.

Мужики оторвались от карт.

— Ну и?

Я подумал.

— Успеваем, — соврал я.

К двум дождь кончился.

К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.

А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.

Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле — три километра бегом, — и стоял, задыхаясь, у гусеницы.

— Дядь Петь… там… Дудник…

— Дыши.

— Он встал. Совсем. У него сеялка.

— Что сеялка?

— Сломалась.

Я заглушил трактор.

Дальний участок был за логом, километрах в четырёх, и это было то самое поле, которое Лапин велел засеять первым, потому что оно сохло быстрее всех.

Двести гектаров. Из них засеяно было сорок.

Дудник стоял посреди загонки, и рядом с ним стояли двое, и все трое смотрели на среднюю сеялку.

Я подошёл.

— Ну?

— Хана.

Средняя сеялка перекосилась. Правое колесо ушло назад градусов на двадцать, и вся рама стояла ромбом.

Я присел.

Лопнул раскос. Тот, что держит раму на кручение, — здоровая полоса, приваренная наискось. Она треснула по сварному шву, и рама сложилась.

— Как это вышло?

— А хрен его знает. — Дудник развёл руками. — Шёл-шёл, потом хрясь.

— На чём хрясь?

— Да я разворачивался.

Ага. На развороте.

Я обошёл сеялку кругом.

Шов был старый, ржавый в изломе — то есть трещина шла давно, месяцами, и никто её не видел, потому что снизу и не посмотришь, если не лезть специально.

— Она у тебя раньше не гуляла?

— Гуляла, — признался он. — С прошлого года. Я думал, это так.

— В смысле «так»?

— Ну, все гуляют.

Я разогнулся.

Все гуляют.

Вокруг собрались.

Прибежал Лобанов — он был на этом участке, на второй бригаде, — посмотрел и сразу начал орать.

Орал он на Дудника: что тот раззява, что технику не бережёт, что теперь будет докладывать председателю.

Дудник стоял и слушал.

Он был мужик здоровый, лет сорока, комбайнёр с доски почёта, и он стоял, смотрел в землю и молчал, потому что был виноват.

Хотя виноват он не был.

— Заканчивай.

Лобанов обернулся.

— Что?

— Заканчивай орать. Толку нет.

Наступила очень нехорошая тишина.

— Ты, Лыткин, — проговорил Лобанов негромко, — не забывайся.

— Не забываюсь. — Я присел и ткнул пальцем в излом. — Смотрите. Шов ржавый. Трещина месяца три шла. Он на ней сеял всю прошлую осень и не знал.

— Должен был знать!

— Как?

Лобанов запнулся.

— Как он должен был узнать? Раскос снизу. Чтоб его посмотреть, надо сеялку поднять или лечь под неё. Кто это делает перед выездом? Никто. Потому что в перечне ежедневного обслуживания этого нет.

— Перечень ему подавай…

— Перечень есть. В инструкции. Только инструкции никто не читал, потому что её нет. Она в мастерской была, я искал.

Мужики смотрели.

Лобанов посопел.

— И что ты предлагаешь? — спросил он ядовито. — Инструкции читать?

— Нет. Я предлагаю её починить.

— А как?

— Здесь заварим.

Он засмеялся.

— Здесь? В поле? Ты чем варить-то будешь, солнышком?

И вот тут он был почти прав.

Сеялка весит около тонны. Раскос — несущий, варить его надо в разгруженном виде: раму разобрать, выправить, потом заварить. В мастерской это делают на стапеле за день.

В мастерской. Восемь километров отсюда. Тащить волоком, прицепа нет, а день у нас не лишний.

— Тащи в мастерскую, — добавил Лобанов почти ласково. — Три дня встанешь.

— Не встану.

Я вспомнил, что у нас есть агрегат АДД — сварочный, на прицепе, с собственным дизелем. Их в колхозе было два. Один стоял в мастерской и работал.

Второй числился за стройбригадой и стоял у коровника, где им что-то варили в прошлом году и бросили.

— Мишка! Иди сюда.

Мишка подошёл.

— У коровника стоит АДД. Заведёшь?

Мишка подумал.

— Он два года стоит.

— Заведёшь?

— Аккумулятор снят.

— С моего возьмёшь. — Я уже говорил быстро. — Бери мой трактор, езжай, цепляй его и тащи сюда. Заводить будешь тут, я помогу.

— А если не заведётся?

— Тогда придумаем другое.

Мишка посмотрел на меня, потом на сеялку, потом на Лобанова, который стоял с очень странным лицом.

— Понял. — И побежал.

Дальше было четыре часа работы.

Сначала мы разгрузили сеялку — высыпали зерно из ящиков в мешки, которые притащили с полевого стана, и отцепили её от сцепки. Одну сеялку из трёх. Оставшиеся две Дудник мог таскать, но захват падал с десяти восьми до семи двух.

Потом мы её подняли.

Домкрата на такой вес не было. Мы взяли два бревна из тех, что лежали у стана для мостков, соорудили рычаг, подложили чурбаки и подняли раму на полметра — вшестером, с матюгами, в три захода.

Пашка подкладывал чурбаки. Он лез под поднятую раму, и я его оттуда выдёргивал за шиворот дважды, и на третий раз наорал так, что он побледнел.

— Под грузом не стоять! — заорал я. — Никогда! Понял⁈

— Понял…

— Не понял! — Меня трясло. — Она сорвётся — и всё, тебя нет! Насмерть, слышишь? Насмерть!

Он стоял бледный и кивал.

Мужики молчали.

Я потом сообразил, что орал не на него.

Отца моего придавило вот так же. В феврале семьдесят третьего, в мастерской, домкрат подвёл. Ему было тридцать восемь лет.

Мишка привёз АДД в половине девятого.

Агрегат был в ужасном состоянии: грязный, с разбитым генераторным щитком и с погнутым дышлом. Но дизель у него оказался живой — мы его завели с полчаса провозившись, и он затарахтел, и генератор дал ток.

Электроды нашлись у Дудника в ящике. Четвёрка, ржавая, отсыревшая.

— Прокалить надо.

— Как ты их прокалишь в поле?

— На костре.

Мы разожгли костёр и час сушили электроды, разложив их на листе железа.

Потом варили.

Варил я. Гурова не было — он на ферме, восемь километров, и посылать за ним было поздно.

Варю я средне. Честно говоря, плохо: руки не сварщицкие, всю жизнь учился по необходимости и так и не выучился.

Но раскос — не жесть. Полоса восемь миллиметров, её надо просто хорошо проварить с двух сторон, с разделкой.

Сначала выправили раму.

Цепляли трос за угол, второй конец на трактор, я потихоньку тянул, мужики смотрели и командовали. Три раза перецепляли, потому что уводило не туда. На четвёртый рама встала — не идеально, но в сантиметр уложились.

Потом я разделал излом зубилом. Полчаса стучал, отбивая ржавчину до чистого металла, и к концу не чувствовал левой руки, которая держала зубило.

Потом варил.

При свете фар, до полуночи. Мужики держали и подавали. Маска у нас была одна на всех, и её у моего лица держал Пашка, потому что мне обе руки были нужны.

Первый электрод я запорол — прилип, и его пришлось отдирать. Второй пошёл.

Варить в поле, ночью, в маске, которую держит чужая рука, — занятие, которого я никому не пожелаю. Один раз Пашка дёрнулся, маска ушла, и мне полыхнуло прямо в глаза. Ничего страшного, но потом полночи было ощущение песка под веками.

Шов вышел кривой, толстый и с полным проваром.

Сверху я приварил накладку — из полосы, которую Мишка выломал где-то в темноте и на вопросы отвечал уклончиво: «да там валялась».

В час ночи мы опустили раму.

Она встала. Колесо стояло ровно. Рама держала.

— Так. Проверяем.

Мы прицепили её обратно и прогнали сцепку метров двести по стерне на холостом ходу.

Держала.

Дудник подошёл ко мне, когда я мыл руки соляркой.

Постоял.

— Слышь. — Он потоптался. — Спасибо.

— Да ладно.

— Не ладно. Я думал, всё. Я думал, меня Лобанов сожрёт.

— Он тебя и так не сожрёт.

— Сожрёт, — возразил он с уверенностью. — Он меня три года ест. Я ж на комбайне не с его руки хожу.

Я вытер руки о ветошь.

— Коль. У тебя ещё что-нибудь гуляет?

Он помолчал.

— Гуляет. — Дудник почесал шею. — На третьей сеялке брус ходит. И на второй кронштейн сошника треснутый, я его проволокой стянул.

— Показывай.

— Сейчас⁈

— Сейчас. Мы сварочный аппарат в поле привезли, Коля. Он через час уедет обратно, и второй раз мне его никто не даст.

Мы варили до половины третьего.

Заварили брус, кронштейн, и ещё одну треснувшую поперечину, которую нашли уже по ходу дела.

Мишка ржал и говорил, что мы теперь колхозная передвижная мастерская.

Лапин приехал в семь утра.

Я в это время спал в вагончике, и меня растолкали.

Я вышел, щурясь. Солнце уже стояло высоко, поле парило, и на дальней загонке шёл Дудник — на всех трёх сеялках, полным захватом.

Лапин стоял у своего «козлика» и смотрел на него.

— Доброе утро, Виктор Андреич.

Он обернулся.

— Это ты варил?

— Я.

— Покажи.

Мы прошли по стерне до места, где стояла ночью сеялка. Там валялись бревна, чурбаки, обгорелое железо от костра и куча окурков.

Лапин посмотрел на всё это.

Потом мы дождались, пока Дудник дойдёт до края, и Лапин полез смотреть шов.

Он смотрел его минуты три. Трогал, стучал по нему ключом, который вынул из кармана.

— Кривой.

— Кривой.

— Провар полный?

— Полный. С двух сторон и с накладкой.

Лапин выпрямился.

— Сколько вы вчера потеряли?

— Часов пять. С шести до одиннадцати. Потом варили, но это уже не в счёт, всё равно ночь.

— А если бы в мастерскую?

— Три дня. Минимум.

Он покивал.

— Триста гектаров, — уронил он.

— Что?

— Три дня Дудника — это триста гектаров. — Лапин смотрел на поле. — Которые мы бы досеяли двадцать девятого, тридцатого. И которые взошли бы через неделю после остальных и на неделю позже заколосились. И попали бы под июльскую жару.

Он повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что ты вчера сделал?

— Сеялку заварил.

— Ты пятьсот центнеров зерна вчера сделал. Примерно.

Я стоял и молчал.

Потому что я вчера действительно думал только про сеялку.

Дальше Лапин задал вопрос, к которому я оказался не готов.

— А почему ты полез?

— В смысле?

— В прямом. — Он смотрел на меня без всякой мягкости. — Это не твоя сеялка. Это не твой участок. Это даже не твоя бригада — ты на первой, а это вторая. Ты вчера в шесть вечера мог доработать свою загонку и уехать спать.

Я подумал.

— Мог, — сказал я.

— Так почему?

И вот тут я сказал правду. Не всю, но правду.

— Потому что мне надоело. Виктор Андреич, я тут месяц. За месяц я видел: трактор, который три года стоял, потому что никто не посмотрел. Лапы, которые три года не точили, потому что кузнеца в штате нет. Сеялку, которая треснула год назад, и никто не глянул. И у всех на всё один ответ: а чего его смотреть, если Гнидин сказал. Или: а его точат разве?

Лапин слушал.

— Я не герой. Мне просто противно смотреть, как хорошее железо гробят от лени. Я его люблю, железо.

Он молчал долго.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Хм, — выдал Лапин.

Точно как Семёныч.

К обеду про ночную сварку знала вся центральная усадьба.

Я это понял по тому, как на меня смотрели, когда я приехал за соляркой.

А часа в четыре на поле приехал «козлик» председателя.

Я его узнал сразу — он был единственный чистый УАЗ в колхозе.

Машина остановилась на краю загонки. Я как раз шёл к концу гона и увидел, что оттуда вылезает не председатель.

Оттуда вылезла Рая.

В белом.

Она стояла на краю поля в белых брюках — в белых брюках, посреди майской пахоты, — и в тёмных очках, и смотрела, как я подъезжаю.

Я довёл гон, остановился, заглушил.

Слез.

Я был в майке, в мазуте по локоть, небритый третий день, и от меня несло соляркой, потом и дымом от ночного костра.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. — Рая сняла очки. — Ты знаешь, что ты теперь местная знаменитость?

— Не знал.

— Папа за завтраком про тебя говорил.

— И что говорил?

— Что какой-то Лыткин ночью в поле варил сеялку и что Лапин от него в восторге. — Она разглядывала меня в открытую. — Папа был недоволен.

— Почему недоволен?

— Потому что Лапин ему это сказал при главном инженере. — Рая пожала плечом. — А главный инженер должен был сам сообразить про сварочный аппарат. И не сообразил.

Ага.

Вот это была очень полезная информация.

— Понятно.

Рая обошла трактор.

Она ходила вокруг него, как ходят вокруг лошади на выставке, и рассматривала, и я стоял и не понимал, что происходит.

— Это тот самый? — спросила она. — Который три года стоял?

— Тот самый.

— И ты его собрал за четыре дня.

— За четыре.

— А почему за четыре, а не за три?

Я моргнул.

— Потому что каретку искал.

— А если бы каретка была?

— Тогда за два.

Рая кивнула.

Она задавала вопросы быстро и по существу, и это меня, честно говоря, сбило. Я ожидал скучающую королеву, а получил человека, который умеет спрашивать.

— Ты в институт не думал?

— В какой?

— В сельхоз. В Красноярске. — Она обходила трактор. — У тебя голова работает. Здесь ты будешь всю жизнь варить чужие сеялки по ночам, и тебе за это скажут спасибо. Один раз.

Я усмехнулся.

— А там?

— А там ты через пять лет будешь главным инженером. И тогда сеялки будут варить по твоему распоряжению, а не по твоей доброте.

Я стоял и смотрел на неё.

Она была красивая. И умная. И говорила совершенно правильные вещи, и в первой жизни я бы, наверное, влюбился в неё насмерть на этом самом месте.

А сейчас я слушал и думал: интересно, зачем ты приехала.

Потому что дочери председателей не ездят через восемь километров грязи на белых брюках, чтобы дать карьерный совет незнакомому трактористу.

— Спасибо. Подумаю.

— Не подумаешь. — Рая надела очки. — Ты уже решил. Я вижу.

Она пошла к машине, а потом обернулась.

— Лыткин. А правда, что ты Журавлёву в клубе вломил?

Ах вот оно что.

— Правда, — сказал я.

— С одного удара?

— С одного.

Рая помолчала.

— Он мне про это не рассказывал. Ни слова.

И уехала.

Я стоял на краю поля, весь в мазуте, и смотрел, как оседает пыль за председательским УАЗом.

И думал, что вот сейчас, кажется, я сделал что-то очень глупое.

Только пока не понял что.