Разбудили меня ещё затемно. В лагере уже горели несколько прикрытых жестяными колпаками фонарей, возле разобранных палаток двигались тёмные фигуры. Последние пожитки стягивали ремнями, свёрнутые брезенты укладывали в тюки, даже палатка с радиостанцией оказалась уже разобранной. Возле того места где она стояла, несколько бойцов УНИТА подвешивали три огромных автомобильных аккумулятора на короткие жерди. Каждая батарея судя по виду весила совсем не мало. Каждый такой аккумулятор придётся нести минимум по двое. Значит, станцию забирали с собой.

Я умылся остатками воды из фляги, запихнул в рюкзак свои немногочисленные вещи и вышел наружу. Голова после бренди была тяжёлой, но терпимо. Питер уже стоял возле кострища, пил кофе из металлической кружки и выглядел так, будто вчера вообще не прикасался к бутылке. Йохан сидел на ящике, держась ладонью за висок, и смотрел на мир с плохо скрываемой ненавистью. Переводчик заметил меня и усмехнулся.

— Готовы?

— Смотря к чему.

— К прогулке.

— Это вы так марш через дикий буш называете? Если да, то готов.

Он ничего не ответил. Пленных вывели из палатки, когда над деревьями только начала сереть узкая полоска неба. За ночь они не стали выглядеть лучше. Скорее наоборот. Сон на голой земле, тревога и предстоящий переход добили последние силы. Громова поддерживали двое мужчин и его вид меня очень обеспокоил. Пилот хромал ещё сильнее чем вчера. Семёнов тоже сильно хромал. У одного геолога дрожали руки, и он никак не мог затянуть ремень на старом рюкзаке. Женщины стояли рядом, прижав к себе свёртки с одеждой. Руденко вышел последним. Разбитая губа распухла, под левым глазом наливался синяк. Он посмотрел на меня и сразу отвернулся.

Колонну построили быстро. Впереди шли пятеро бойцов УНИТА и один из проводников. Следом контрразведчик, потом геологи, разделённые на две группы, между которыми поставили охрану, затем переводчик, Питер и Йохан. Я должен был идти рядом с наёмниками. Замыкали колонну бойцы УНИТА, груженные пожитками как ломовые лошади.

Офицер УНИТА поднял руку, и мы двинулись. Первые километры тропа была сравнительно широкой. По ней раньше таскали имущество лагеря, поэтому кусты по сторонам оказались обрублены, а на влажной земле сохранились следы множества ног. Мы шли между высокими деревьями, чьи кроны почти полностью закрывали небо. Воздух стоял неподвижно, пропитанный запахом сырой земли и гниющих листьев.

С рассветом стало жарче. Свет проникал сквозь листву узкими полосами, в которых кружились насекомые. Ветки цеплялись за одежду, лианы били по лицу, корни заставляли постоянно смотреть под ноги. Иногда тропа уходила в низины, где грязь доходила до щиколоток, затем снова поднималась на сухие каменистые гряды.

Бойцы УНИТА шли легко. Они привыкли к таким переходам, несли оружие и груз, но почти не сбавляли темпа. Геологи начали отставать уже через час. Сначала охранники ограничивались окриками. Потом один из них ткнул палкой в спину Семёнова. Тот споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах. Я остановился.

— Эй!

Солдат не понял слова, зато прекрасно понял тон. Он повернулся ко мне, приподняв палку.

— Не трогай его.

Переводчик быстро подошёл.

— Что случилось?

— Объясните ему, что пленных больше нельзя бить.

— Они задерживают колонну.

— А если он сломает ногу, мы понесём его на руках. Так быстрее получится?

Переводчик сказал что-то солдату. Тот недовольно ответил и указал на уходившую вперёд колонну.

— Он говорит, что у них приказ двигаться быстро.

— А у нас приказ доставить геологов живыми и способными говорить перед камерой. Или ваш контрразведчик хочет показывать начальству людей с разбитыми лицами и переломанными рёбрами?

Переводчик посмотрел на меня, затем повторил уже более резко. Солдат опустил палку.

— И остальным передайте, — добавил я. — Теперь они не бесплатная рабочая сила. Они ценный политический материал. Пусть берегут.

Слово «ценный» переводчик произнёс особенно отчётливо. Это подействовало лучше любых призывов к человечности. Колонна снова двинулась. Однако привычка оказалась сильнее приказа. Через полчаса другой охранник ударил прикладом Громова, когда тот слишком медленно перебирался через поваленное дерево. Удар пришёлся в плечо. Громов пошатнулся, а поддерживавший его мужчина не удержал равновесия. Оба рухнули в листья. Я успел подойти раньше переводчика. Схватил автомат солдата за цевьё и отвёл ствол в сторону.

— Ещё раз ударишь — я тебе сам ноги переломаю сука!

Громов и так выглядел плохо, а если его ещё будут бить во время марша, то рассчитывать на него в качестве пилота будет бесполезно. Мне было нужно любым способом доставить его до аэродрома в нормальном, работоспособном состоянии.

Боец дёрнул оружие на себя, но щуплый анголец был заведомо слабее меня и вырвать оружие у него не получилось. Вокруг сразу остановились несколько бойцов. Питер положил руку на кобуру, но вмешиваться не спешил. Офицер контрразведки обернулся с начала колонны. Переводчик встал между нами и заговорил быстро, уже без обычной вежливости. Солдат что-то огрызнулся.

— Он говорит, что пленные ленятся, — перевёл он.

— Этот человек болен.

— Они все говорят, что больны.

— Потому что они и есть больные. Их морили голодом, били и заставляли работать в буше. Вы сами хотите, чтобы они выступили перед журналистами. Как вы объясните, почему половина из них не может стоять на ногах?

Офицер подошёл ближе. Выслушал перевод, посмотрел на лежащего Громова и отдал короткий приказ. Двум бойцам пришлось снять с себя часть груза. Из жердей и куска брезента соорудили примитивные носилки. Охранник, ударивший Громова, смотрел на меня так, словно мысленно уже выбирал дерево, на котором удобнее повесить моё тело. Я отпустил его автомат.

— Вот и хорошо. Сразу бы так.

Питер догнал меня через несколько минут.

— Вы быстро меняете сторону, — негромко сказал он по-английски.

— Я сторону не менял. Мне нужны эти люди живыми.

— Вчера вы им угрожали и сами били так, что могли убить.

— Вчера нужно было заставить их согласиться. Сегодня нужно довести до самолёта.

Он усмехнулся.

— Практичный подход.

— Единственно разумный.

Тропа постепенно сужалась. В некоторых местах проводнику приходилось прорубать проход мачете. Колонна растянулась, и те, кто шёл впереди, временами исчезали за поворотами. Над головой кричали птицы, в кустах что-то тяжёлое несколько раз уходило прочь с громким треском. Один раз мы остановились возле свежих следов крупного животного. Проводник присел, потрогал землю и повёл колонну в обход.

К полудню лес начал редеть. Между деревьями появились участки высокой сухой травы, а воздух стал ещё горячее. Солнце теперь било прямо в голову. Воду выдавали скупо, по несколько глотков. Геологи пили по очереди из трёх фляг, оставшихся у них на всех. Я посмотрел, как Волкова передаёт воду Семёнову, хотя сама едва держится на ногах, и подозвал переводчика.

— У них мало воды.

— Запас рассчитан до аэродрома.

— Запас рассчитан на здоровых солдат. Им нужно больше. Пусть раздадут часть нашего запаса.

Переводчик помолчал.

— Вы начинаете слишком сильно о них заботиться.

— Они согласились сотрудничать благодаря мне. Если кто-нибудь умрёт по дороге, виноватым сделают тоже меня.

Это объяснение его устроило. Он переговорил с офицером, и геологам передали ещё две фляги. Волкова заметила это. Некоторое время она смотрела на меня, потом сказала достаточно громко, чтобы услышали все:

— Смотрите, какой заботливый. Палач решил выслужиться перед новыми хозяевами.

Говорила она тихо, но в наступившей паузе слова прозвучали отчётливо. Несколько геологов подняли головы. Охрана русского не поняла, однако переводчик понял прекрасно. Его лицо сразу изменилось. Я остановился и посмотрел на Волкову.

Она была измотана до предела. Волосы выбились из-под платка, лицо осунулось, губы потрескались. Но ненависть в глазах оставалась настоящей. Возможно, именно она и помогала ей идти.

— Что ты сказала? — переспросил я.

Руденко мгновенно оказался рядом.

— Замолчи, — хрипло произнёс он.

— А что я не так сказала? — Волкова даже не посмотрела на него. — Вчера он нас избивал и грозил изнасиловать, сегодня изображает спасителя. Думает, если приказал не бить, мы забудем, кому он служит?

— Я сказал, замолчи.

— Тебя он уже убедил. Может, ещё поблагодаришь его?

Руденко схватил её за локоть.

— Хватит. Ты не понимаешь, что делаешь.

Последние слова он произнёс особенно жёстко. Волкова наконец посмотрела на него. Несколько секунд они молча стояли друг напротив друга. Потом она выдернула руку.

— Всё я понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Поэтому закрой рот и иди.

Она побледнела ещё сильнее, но ничего не ответила. Переводчик вопросительно посмотрел на меня.

— Что она вам сказала?

— Поблагодарила за воду.

— Не забывайте, я понимаю по-русски.

— Тогда зачем спрашиваете?

Он нахмурился.

— Она назвала вас палачом и предателем.

— Значит я хорошо играю свою роль.

— Какую роль?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Человека, которого они ненавидят. Вы ведь именно этого хотели.

Он продолжал смотреть на меня ещё несколько секунд, потом отвернулся. Колонна снова пошла. Руденко оказался рядом с Волковой и что-то тихо говорил ей. Я не слышал слов, да и не пытался. Главное, он сумел её остановить. Она не знала правды и не могла знать. Для неё я действительно был предателем, который сперва сломал их сопротивление, а теперь следил, чтобы товар доставили хозяевам без повреждений. В каком-то смысле это было даже полезно, сопровождающие колонну бойцы УНИТА и юаровцы увидели, что между мной и геологами огромная пропасть и мы стоим по разным её сторонам.

После полудня мы сделали короткий привал и двинулись дальше. Местность уже значительно изменилась. Буш стал суше и ниже. Вместо огромных деревьев появились редкие акации, колючий кустарник и участки красной земли. Тропа пошла по пологим холмам. С вершины одного из них я впервые увидел дальний край саванны — бесконечное жёлто-зелёное пространство, над которым дрожал нагретый воздух. До аэродрома оставалось ещё несколько часов пути.

Люди выдыхались. Геологи шли почти молча, экономя силы. Даже Волкова больше не поднимала головы. Носильщиков у Громова меняли каждые двадцать минут. Семёнов теперь опирался на вырезанную из ветки палку. Одну из женщин пришлось взять под руки.

Охранники больше не били их. Офицер контрразведки несколько раз сам подгонял колонну, но делал это только голосом. Ценный политический материал наконец начали беречь.

Ближе к вечеру мы вышли на старую грунтовую дорогу. Она представляла собой две глубокие колеи, заросшие травой. Судя по следам, машины проходили здесь недавно. Колонна сразу ускорилась: идти по ровной земле стало легче.

Вскоре впереди показался высокий шест с обрывком выцветшей ткани. Потом из-за холма появилась крыша небольшой хижины, сложенной из жердей и листов ржавого железа. Рядом стоял замаскированный грузовик и несколько вооружённых людей.

Проводник поднял руку. Из кустов вышли двое бойцов УНИТА, переговорили с офицером и повели нас дальше.

Аэродром оказался точно таким как я и представлял. Никакой капитальной базы, вышки или ангара. Только вырубленная посреди саванны полоса красной земли длиной примерно в километр, несколько хижин под деревьями, радиомачта и замаскированные стоянки для машин. Да и сама полоса была как следует замаскирована. На вырубке лежали ветки и даже целые деревья, которые с воздуха должны были сделать её незаметной. По краям полосы лежали кучи хвороста, очевидно для опознавательных костров и для обозначения направления ветра дымом. Самолёта не было. Это означало, что мы действительно останемся здесь на ночь.

Геологов повели к дальней хижине, возле которой уже растягивали брезентовый навес. Им принесли воду. Руденко задержался возле входа и посмотрел на меня. Ни благодарности, ни ненависти на его лице не было. Только усталость и вопрос, который он не мог задать. Я едва заметно кивнул в сторону полосы. Он понял. Теперь оставалось дождаться самолёта и найти способ сделать так, чтобы он полетел не в Джамбу.

Мне выделили место в одной из хижин вместе с переводчиком и наёмниками. Офицер контрразведки разместился отдельно, возле радиостанции, которую уже успели собрать под маскировочной сетью.

Я бросил рюкзак у стены и вышел наружу. После целого дня перехода хотелось лечь и лежать, но я не мог себе этого позволить.

Переводчик курил возле входа.

— Далеко не уходите.

— Если честно, после такого марша я далеко не уйду даже если захочу. Вообще бы с койки не вставал, если бы не обстоятельства. Где тут у вас сортир?

Он усмехнулся и кивнул в сторону уходящей вдоль полосы тропинки. Я благодарно кивнул и медленно пошёл в указанном направлении, ни разу не повернув головы в сторону полосы. Смотреть прямо — верный способ показать, что именно она тебя интересует. Вместо этого я будто бы рассматривал окрестности, время от времени останавливался, чтобы стряхнуть с брюк засохшую грязь или поправить ремень.

Полоса всё равно постоянно попадала в поле зрения. Отсюда она просматривалась почти целиком. Красная утрамбованная земля. Без покрытия. Ширины хватало с запасом даже для «Дакоты». Было видно, что за ней следили и содержали в рабочем состоянии.

Я заметил, как четверо бойцов таскают хворост на небольшой, открытый участок, с которого сняли маскировку. Они явно готовили костры, из чего я сделал вывод, что самолёт отправленный за нами ждут уже сегодня ночью. Кучи хвороста выселись среди заботливо и аккуратно разложенных ветвей деревьев и срубленных под корень кустов акации, но их пока не спешили убирать в сторону. Правильно. Незачем раньше времени показывать аэродром с воздуха.

Возле радиостанции всё время находился хотя бы один человек, связь не оставляли без присмотра ни на минуту.

Я неторопливо обошёл вокруг ближайшей хижины. С противоположной стороны оказался замаскированный грузовик. Из кузова торчали металлические бочки и несколько канистр. Запах бензина чувствовался даже отсюда. Рядом лежал ручной насос и заправочный шланг. Всё необходимое для обслуживания самолёта. Чуть дальше, почти полностью укрытый ветками, стоял открытый «Лендровер» с установленным на турели крупнокалиберным пулемётом. Брезент скрывал оружие, но характерный силуэт массивного ствола и коробки я узнал сразу. «Браунинг». Хорошая машина. И очень опасная. Возле неё никого не было. Лишь часовой метрах в двадцати лениво прохаживался между деревьями.

Я сделал вид, что устал стоять, присел на старый пень и закурил сигарету, две пачки которых ещё несколько дней назад мне выдали в Джамбе. Курить я бросил после госпиталя, но сейчас другой возможности задержаться тут хоть на минуту у меня не было. Отсюда открывался хороший обзор почти всего лагеря.

Охрана была организована грамотно, но без излишеств. Четыре постоянных поста по краям аэродрома. Один наблюдатель на самодельной вышке. Дежурный у радиостанции. Остальные свободно перемещались между хижинами. На вскидку на аэродроме сейчас обитало не меньше сорока бойцов УНИТА. Охрана аэродрома, обслуживающий персонал, грузчики, да плюс ещё наши сопровождающие. О том, чтобы в одиночку всех их перебить не могло быть и речи.

Люди после перехода расслабились. Занимались своими делами, жгли костры, готовили пищу, отдыхали. Пока самолёта не было, никто не ждал неприятностей.

Я перевёл взгляд в сторону саванны, словно любовался закатом. Дорог к аэродрому оказалось две. По одной пришли мы. Вторая уходила на юг, к редкому бушу. По свежим следам было видно, что именно по ней сюда регулярно подвозили горючее и продукты. Хорошо. Значит, после посадки самолёта почти всё движение неизбежно сосредоточится возле грузовика с топливом. Я докурил сигарету, дошел до выгребной ямы обнесенной оградой из тростника, сделал свои грязные дела и медленно пошёл обратно.

Питер встретил меня вопросительным взглядом.

— Насмотрелись?

Я пожал плечами.

— На что тут смотреть? Обычный полевой аэродром. После Афганистана меня трудно чем-то удивить.

Он усмехнулся.

— Значит, не скучаете по войне?

— По войне скучают только идиоты Питер. И на неё идут добровольно только глупцы или те, кому за это хорошо платят, как,например, вам с Йоханом.

Ответ получился достаточно естественным. Для бывшего солдата он ничего не объяснял и одновременно объяснял всё. Питер кивнул и потерял ко мне интерес. Я же мысленно продолжал складывать отдельные детали в общую картину.

Радиостанция находилась слишком далеко. До «Лендровера» было ближе. Грузовик с горючим стоял рядом с местом будущей стоянки самолёта. Посты смотрели наружу, ожидая угрозу из буша, а не из собственного лагеря. И самое главное — между хижинами, полосой и стоянкой не было ни окопов, ни капитальных укрытий. Только редкие деревья и высокая трава. Если что-то начнётся, все будут вынуждены действовать на открытом месте. Мне оставалось теперь только дождаться самолёта и понять, каким образом его захватить, и улететь на нём отсюда к чертовой матери.