Руденко вернули в лагерь, а меня оставили в палатке. Переводчик забрал со стола «Кольт» и вернул оружие владельцу. Наёмник проверил патронник, недовольно посмотрел на дыру в утрамбованном полу и убрал пистолет в кобуру.

— В следующий раз предупреждайте, прежде чем стрелять, — сухо сказал переводчик.

— На это не было времени, я не должен был давать старику шанс прийти в себя.

Он ничего не ответил, они вышли, оставив меня одного. Я сел на раскладушку и прислушался. Из лагеря, в том районе где размещались пленные доносились голоса, иногда переходящие в крик. Разобрать слова было невозможно, но по интонациям я понимал, что разговор идёт тяжёлый.

Кто-то спорил, кто-то резко перебивал. Несколько раз голос Руденко поднимался выше остальных, но почти сразу снова становился тише. Он не мог сказать им правду. Не мог даже намекнуть, что я свой. Вокруг охрана, переводчики, люди УНИТА, которые понимали русский хуже, чем я португальский, но отдельные слова разобрать могли. Ему приходилось убеждать своих подчинённых согласиться на настоящее предательство, не называя настоящей причины. Задача почти невыполнимая.

Я представил, как он стоит перед ними с разбитым лицом и объясняет, что сопротивление закончено. Что нужно подписать бумаги. Говорить перед камерой. Работать на врага. И всё это после того, как вчера сам называл меня предателем и убеждал остальных держаться.

Прошли отведенные на разговор полчаса, потом ещё десять минут. Я вышел из палатки и подошел к переводчику, который стоял у забора вместе с наемниками и контрразведчиком УНИТА. Переводчик заметно нервничал, но не вмешивался. Офицер контрразведки УНИТА, наоборот, выглядел довольным. Он курил возле дерева и о чём-то негромко разговаривал с наёмниками.

Наконец полог большой палатки открылся. Первым вышел Руденко. За ним остальные геологи. Они остановились перед палаткой плотной группой, почти так же, как вчера днём, только теперь смотрели не на меня, а на переводчика.

Руденко заговорил хриплым голосом.

— Мы согласны.

Переводчик будто не сразу понял.

— На сотрудничество?

— На работу. На выступления. На всё, о чём говорил Серёгин.

За его спиной никто не возражал. Я смотрел на лица геологов. Многие избегали моего взгляда. Семёнов стоял, опустив голову. Волкова смотрела прямо на меня с такой ненавистью, что любой сомневающийся сразу поверил бы: эти люди уступили только под угрозами. Громов держался в заднем ряду, опираясь на плечо соседа.

— Но у нас есть условия, — продолжил Руденко.

Офицер контрразведки нахмурился. Переводчик перевёл его слова и спросил:

— Какие?

— Нас немедленно переводят отсюда. Всех вместе. В место, где есть нормальная еда, вода, врачи и крыша над головой. Никого не оставляют здесь и не отделяют от остальных. — Он сделал короткую паузу. — Ни мужчин, ни женщин, ни больных. Никого. И согласие на сотрудничество подпишем мы только там.

Переводчик повернулся к офицеру УНИТА. Тот выслушал перевод и улыбнулся. Душевно так, искренне. Они получили то, ради чего притащили меня через половину провинции. Девятнадцать советских специалистов, которые до этого отказывались сотрудничать, вдруг согласились работать добровольно. Для контрразведки это был успех, который можно было показать начальству, превратить в награды, повышение и длинный доклад о правильно проведённой операции. Условия геологов на этом фоне казались мелочью. Офицер что-то быстро сказал.

— Ваши требования приняты, — перевёл его слова переводчик. — Вы будете переведены в другой лагерь. Там вам окажут медицинскую помощь и обеспечат нормальное содержание.

— Когда? — спросил Руденко.

— В ближайшее время.

— Это ничего не значит.

Офицер УНИТА снова ответил.

— Подготовка начнётся немедленно.

— И нас не разделят?

— Нет.

— Все девятнадцать поедут вместе?

— Да.

Руденко медленно кивнул.

— Тогда мы согласны.

Переводчик посмотрел на меня.

— Поздравляю. Вы добились своего.

— Я говорил, что смогу.

Я старался выглядеть довольным, но внутри всё напряглось. Они согласились вывезти геологов, но никто пока не сказал куда. Это могла быть Джамба, мог быть другой полевой лагерь, штаб УНИТА в этой провинции, район, контролируемый южноафриканцами. Да хоть заброшенная деревня в ста километрах отсюда. Однако главное уже произошло.

Геологов увели обратно. Руденко на прощание даже не посмотрел в мою сторону. Правильно. Теперь он должен был ненавидеть меня больше остальных. Офицер контрразведки подозвал одного из бойцов и отдал несколько приказов. Почти сразу люди в лагере зашевелились, начав собирать пожитки.

Я заметил, как двое бойцов направились в сторону небольшой палатки, стоявшей дальше остальных, под густыми кронами деревьев. До этого я почти не обращал на неё внимания. Палатка была низкой, тщательно замаскированной ветками. Рядом находилась сложенная из мешков с песком стенка, а над ней между деревьями тянулся тонкий провод. Один из бойцов откинул полог и исчез внутри. Второй остановился снаружи. Через несколько минут туда вошёл офицер контрразведки.

Вот она. Рация. Я не мог видеть саму станцию, но всё остальное говорило именно об этом. Отдельная палатка, маскировка, охрана, провод антенны. Скорее всего, переносная коротковолновая радиостанция с аккумуляторами или небольшим генератором. Такая могла держать связь со штабом на сотни километров.

Первый вариант внезапно перестал быть теорией, но перешла в разряд почти невыполнимых. До радиопалатки было метров семьдесят. Но между нами открытое пространство, кухня, два поста и не меньше десятка вооружённых бойцов. Даже если пистолет снова окажется у меня в руках, добраться туда не получится. Зато теперь я хотя бы знал, где её искать.

Я встал возле входа в свою палатку и сделал вид, что наблюдаю за работой лагеря. Переводчик стоял рядом со мной.

— Он пошёл докладывать об успехе? — спросил я, не пытаясь делать вид, что ничего не понял. — Я про представителя УНИТА.

— Да.

— Начальству в Джамбе?

— Возможно.

Он ответил слишком неопределённо. Значит, либо не хотел говорить, либо сам не знал, с кем именно поддерживалась связь. Ещё через несколько минут офицер вышел. Лицо у него было довольное. Он позвал переводчика, и они отошли в сторону. Разговор длился недолго. Затем переводчик вернулся ко мне.

— Мы уходим утром.

— Куда?

— Сначала на аэродром.

Я почувствовал, как сердце сделало лишний удар.

— Какой аэродром, тот на который приземлились?

— Нет. Другой полевой. Отсюда всего день пути.

— А дальше? Геологи летят в Джамбу?

— Вероятнее всего.

Вот и второй вариант. Сразу два из трёх планов начали складываться сами собой.

— А я?

— Вы идёте с нами. Вашу работу ещё нельзя считать законченной. Нужно подготовить людей к официальным заявлениям.

— Хорошо.

Ответил я спокойно, хотя внутри всё уже работало с бешеной скоростью. День пути до аэродрома. Девятнадцать геологов. Пилот. Самолёт. Возможно, тот же самый DC-3, на котором я летел сюда, а может, другая машина, но тоже не маленькая. Для того чтобы перевести разом почти тридцать человек, это включая меня, пленных, экипаж и охрану, самолёт нужен как минимум такого же размера как тот, на котором нас привезли сюда. Охрана наверняка будет серьёзной, но всё же ограниченной по количеству.

Офицер контрразведки отдал новые приказы. Лагерь начали сворачивать ещё быстрее. С навесов снимали брезент и маскировочные сети, складывали имущество в ящики, продукты делили на дорожные пайки. Геологам разрешили собрать личные вещи. Их оказалось немного: одежда, и несколько старых рюкзаков.

Я заметил, что радиопалатку пока не трогают. Станцию, видимо, собирались держать в работе до самого выхода.

К вечеру лагерь изменился до неузнаваемости. Исчез навес, разобрали кухню, часть ограждения сняли, чтобы утром быстрее вывести колонну. Оставили только палатки для ночёвки и посты охраны.

После заката ко мне снова пришли переводчик и оба наёмника. У старшего в руке была новая бутылка бренди, у второго — четыре жестяные кружки.

— Сегодня можно выпить, — сказал переводчик. — Есть повод. А бренди как я понял, вы любите.

— Я водку предпочитаю, но если её нет, сгодиться и ваше пойло — Я сделал вид, что обрадовался — Так какой повод?

— Успех нашей миссии.

Они вошли и уселись кто где смог. Старший наёмник занял вторую раскладушку, младший опустился на ящик, переводчик поставил бутылку на стол и сел рядом со мной. Теперь, когда они не выполняли работу, выглядели они немного иначе. Обычные усталые мужики, только вооружённые и очень опасные. Переводчик разлил бренди.

— За успешное сотрудничество.

Я поднял кружку.

— За то, чтобы оно оказалось выгодным для всех.

Мы выпили. На этот раз я не мог вылить спиртное в землю. Приходилось пить по-настоящему, но я делал маленькие глотки и больше закусывал сухим мясом, которое принесли вместе с бутылкой.

— Вы хорошо говорите по-английски? — спросил старший наёмник.

Переводчик уже хотел перевести, но я ответил сам:

— Немного.

Наёмник усмехнулся.

— Вчера вы понимали меньше.

— Быстро учусь.

— Это полезное качество.

Его звали Питер Ван дер Мерве. Южноафриканец, лет сорока, бывший сержант. Где служил раньше, он не сказал, но по манере держаться и отношению к оружию было понятно, что за плечами у него не один год войны. Второго звали Йохан Бота. Он был моложе, около тридцати, более разговорчивый и заметно хуже переносил бренди.

— Питер говорит, что вы сумасшедший, — сообщил он после второй кружки.

— Почему? — удивился я.

— Взяли заряженный пистолет и выстрелили, когда два автомата смотрели вам в спину. Хорошо, что у нас крепкие нервы.

— Сюда, как я уже понял, хлюпиков и излишне нервных не берут. Вы профессионалы. — Усмехнулся я — Так что я знал, что вы меня не пристрелите. По крайней мере сразу.

Питер кивнул.

— Именно поэтому я и говорю, что вы сумасшедший.

— Но сработало.

— Сработало, — согласился он.

После этого разговор пошёл легче. Они расспрашивали про Афганистан, про советскую армию, про то, правда ли русские зимой купаются в прорубях и почему советские солдаты так любят носить тельняшки. Я отвечал осторожно, не углубляясь в подробности своей бывшей службы. Моя легенда уже была им известна, но лишние детали могли породить вопросы, на которые я не хотел отвечать.

Взамен спрашивал сам. Не напрямую, а как бы между делом. Как долго идти до аэродрома? Какая там полоса? Какие самолёты садятся? Часто ли летают в Джамбу? Йохан отвечал охотно.

— Полоса короткая, но хорошая. Земля твёрдая. Если нет дождя конечно.

— Большие самолёты садятся?

— Не очень большие. «Дакота», иногда «Баффало». Лёгкие машины.

Питер бросил на него взгляд, но не остановил.

— Завтра самолёт уже будет ждать? — спросил я.

— Нет, — ответил переводчик. — Сначала нужно дойти. Потом запросить борт.

— Значит, придётся ночевать на аэродроме?

— Возможно. Вы уже устали от нашего буша?

— Я знаете ли предпочитаю другой климат, более холодный и где тебя не сжирают заживо насекомые. — Пожал я плечами — Хочется попасть в более цивилизованные условия.

Ночь на аэродроме — это было даже лучше, чем посадка в самолет сходу. Эта ночь давала мне время на разведку и подготовку. Возможность понять систему охраны, увидеть самолёт, придумать, как пронести в салон хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия, придумать, как я буду действовать внутри, чтобы не только нейтрализовать охрану, но и сделать так, чтобы во время этого процесса самолет не рухнул на землю.

— А геологи все поместятся в одну «Дакоту»? — спросил я.

Питер пожал плечами.

— Девятнадцать человек? Легко.

— Вместе с охраной?

— Тоже.

— И с нами?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы боитесь летать?

— Летать я не боюсь, но ваши машины старые, извините уж за прямоту, не хотелось бы лететь в перегруженном самолёте без парашюта. К тому же мой опыт полетов несколько своеобразный. Обычно, когда я в воздухе, меня пытаются спустить с небес на землю с помощью всякого стреляющего хлама. В Афганистане это были Стингеры и ДШК, а тут у вас кубинские МИГи летают как у себя дома.

Ответ его устроил. Йохан рассмеялся.

— Маршрут проверенный, а самолет полетит низко, его не достанут советские радары, ну а буш и савану контролируют парни Савимбы. К тому же «Дакота» не падает. Хоть она и старая, но надежнее новых машин. Она может приземлиться даже без двигателей.

— Самолёты падают все. К тому же чтобы приземлиться, нужна хотя бы ровная площадка на земле. А у вас тут настоящие джунгли.

— Тогда пейте. Так падать веселее.

— По пьяни то оно всяко легче всякую дичь творить — Усмехнулся я — Так что я, пожалуй, перед полетом попрошу у вас ещё вашего бренди.

Мы выпили ещё. Я следил за Питером. Магазин к его «Кольту» находился в пистолете. Кобура застёгнута. Автомат стоял у раскладушки, до него два шага. У Йохана пистолет был под мышкой, совсем не большой, по выглядывавшей из кобуры рукоятке я определил его марку как «Вальтер», свой автомат он оставил снаружи. Переводчик вообще был безоружен. Сейчас я мог попробовать. Разбить бутылку о голову Йохана, ударить Питера в горло оставшейся «розочкой». Схватить оружие. Переводчика использовать как щит. Потом к радиопалатке. Шансы были. Плохие, но были. Я встряхнул головой. Стоп! Это говорит за меня бренди, которое растворилось в моей крови. Рисковать сейчас было глупо. Первый вариант можно было оставить про запас, сейчас второй становился главным.

Когда бутылка начала подходить к концу Йохан говорил уже почти без остановки. Питер пил меньше и внимательно наблюдал за мной. Он был не пьян. Я тоже сохранял ясную голову, хотя тепло уже разошлось по телу.

— Вы действительно ненавидите Советский Союз? — неожиданно спросил он.

Я поставил кружку.

— Я ненавижу людей, которые использовали меня и решили убить.

— Это не одно и то же.

— Да, не одно и тоже. Я люблю свою Родину, и скрывать это не собираюсь. Но сейчас именно эти люди сделали так, что я её теперь не скоро увижу, если увижу вообще.

Питер несколько секунд смотрел мне в глаза, затем медленно кивнул.

— Понимаю.

Не уверен я, что он на самом деле понял. Но ответ ему явно понравился. Когда бутылка опустела, они поднялись.

— Выходим на рассвете, — сказал переводчик. — Будьте готовы.

Переводчик и наёмники вышли, я остался один. За пределами лагеря стрекотали насекомые. Где-то в стороне работал генератор, а в семидесяти метрах от меня стояла рация, которая могла решить все мои проблемы. Теперь я знал где она. Знал, что утром нас поведут на аэродром. Знал, что там может появиться DC-3. И знал имена двух людей, которые, скорее всего, будут охранять меня во время перелёта. За один вечер ситуация изменилась полностью. Утром у меня было три одинаково плохих плана. Теперь один из них начал становиться реальным.