Глава 5. Первая очередь у дверей

Кровь на мундире была уже не яркой, а густой, потемневшей, почти черной у самых складок ткани.

Ева увидела это раньше, чем лицо раненого, раньше, чем дрожащие руки мужчин, втащивших его через порог, раньше, чем круглые от страха глаза Лис. Кровь всегда говорила первой. Сколько ее ушло. Как давно. И есть ли у человека время на вопросы или уже нет.

— На стол, — сказала она. — Быстро. И лампу ближе.

Они повиновались с такой готовностью, будто только и ждали, что кто-то возьмет решение на себя. Один из мужчин — младше, с белесыми ресницами и следом копоти на щеке — подхватил раненого под плечи. Второй, постарше, хрипло дышал, удерживая его за пояс. Лис первой подскочила к столу и смахнула с него остатки тряпок и пустые банки.

Когда стражника уложили на дерево, он глухо застонал и дернулся всем телом. Ева увидела наконец лицо: молодое, обветренное, заросшее темной щетиной, с воспаленным блеском под полуопущенными веками. На висках выступил пот, губы потрескались, а кожа под глазами была того серого цвета, который плохо сочетается с жизнью.

— Имя? — коротко спросила Ева, уже развязывая пояс на его мундире.

Младший сглотнул.

— Фарн, миледи.

— Сколько дней ране?

Оба переглянулись.

— Третий, — ответил старший. — Или четвертый. С заставы его привезли еще вчера под ночь.

Плохо.

Ева откинула край мундира и увидела рану.

Не нога.

Бедро. Левая сторона, чуть выше колена, по наружной поверхности. Рваный след, будто железо не просто полоснуло, а зацепило и выдрало кусок мяса. Повязка, которой это было стянуто, давно промокла и присохла, а вокруг края уже проступило воспаленное, тугое, злое покраснение. От самой раны шел тяжелый, сладковатый запах начинающейся гнили.

Лис резко отвернулась и зажала рот рукой.

Ева закрыла глаза на одно короткое мгновение. Не от ужаса — от злости. Этого человека не “списали”. Его бросили.

— Горячая вода, — сказала она. — Чистая. Еще свет. И кто-нибудь пусть бежит за Хельдой, если она не ушла далеко.

— Она уже в деревне, миледи, — прошептала Лис.

— Значит, пусть бегут так, чтобы успеть вернуть.

Старший мужчина не двинулся.

— А если поймают? — вырвалось у него.

Вот оно.

Страх был быстрее крови. Быстрее совести. Быстрее смерти.

Ева подняла голову.

— Если его увидят у меня, скажете, что я приказала, — ответила она. — И если кто-то решит спорить, пусть спорит со мной. Но если вы сейчас будете стоять столбами, он умрет прежде, чем до него добегут ваши страхи.

Этого хватило.

Лис выскочила за воду. Белесый метнулся к двери, запнувшись о порог. Старший остался, будто сам не до конца понимал, уйти ему или держаться за край стола.

— Ты, — сказала Ева, — держи ему плечи, если начнет метаться. И не давай переворачиваться.

Руки у мужчины задрожали, но он кивнул.

Ева разрезала присохшую повязку ножом. Фарн дернулся и стиснул зубы даже во сне. Под тканью обнаружилось худшее, чем она ожидала: края раны были отекшими, воспаленными, грязь въелась глубоко, и, судя по запаху, внутрь попало что-то еще — шерсть, грязный снег, может, куски ткани. Неудивительно, что пошла горячка.

Если вытянет, то не потому, что у нее есть чудо. Только потому, что у него еще осталась молодость и упрямство тела.

Лис вернулась первой, задыхаясь, с ведром воды и двумя тряпками. За ней — Бригта, в наброшенной поверх платья шали и с лицом женщины, которую выдернули со сна, но спорить с ней уже поздно.

— Что у вас тут… — начала она и осеклась, увидев стол.

— Мне нужны еще кипяток, чистое полотно и крепкий человек, который не падает в обморок от вида крови, — сказала Ева.

Бригта посмотрела на нее одну долгую секунду, потом скинула шаль на ближайшую скамью.

— Лис, за котлом. Живо. — И, повернувшись к двери, гаркнула так, что старое стекло дрогнуло: — Дарек! Если стоишь там и подслушиваешь, входи уже, проклятье! Будешь полезен!

На пороге действительно показался тот самый старший мужчина — стало ясно, что зовут его Дарек. Он покраснел так, словно его поймали на воровстве, но вошел.

— Держать сможешь? — спросила Бригта, кивая на Фарна.

Дарек коротко кивнул.

Ева уже мыла руки. Вода в тазу быстро розовела.

— Придется снимать все грязное и промывать глубже, — сказала она больше себе, чем им. — Иначе горячка его добьет.

— Резать будете? — сипло спросил Дарек.

— Чистить.

— Без Варны?

— Без Варны.

Имя лекарки повисло в воздухе так же, как нож в руке Евы.

Дарек посмотрел на нее долго и тяжело, потом вдруг сказал:

— Тогда, может, и выживет.

Это прозвучало совсем не как утешение.

Ева подняла на него взгляд.

— Варна что делала?

Он сжал челюсть.

— Приказала греть. Поить. Ждать, пока само или заживет, или сгниет до конца. Сказала, он сильный, может, вытянет.

Вот и вся северная мудрость.

Ева не ответила. Только наклонилась к ране.

Первые несколько минут Фарн еще был в полузабытьи. Потом, когда холодная вода коснулась воспаленного мяса, он дернулся так резко, что Дарек едва удержал его на столе.

— Тихо, — сказала Ева. — Или порвешь себе бедро еще сильнее.

Глупо, конечно. В таком состоянии люди редко слышат смысл слов. Но иногда цепляются за голос.

Фарн застонал, попытался открыть глаза и снова провалился в мутную горячку.

Работа пошла тяжелая, злая, кропотливая. Отмачивать присохшую ткань. Отделять по кусочку. Вымывать грязь, терпя запах начинающегося распада. Не торопиться, потому что спешка здесь рвет живое вместе с мертвым. Не думать о том, что от усталости у самой руки становятся ватными. Не замечать, как ноет спина. Просто делать одно за другим то, что должно было быть сделано еще вчера.

Когда Лис принесла кипяток, а Бригта — крепкий густой отвар коры для смачивания полотна и чуть-чуть крепкого вина, чтобы влить Фарну в рот, когда тот очнется, Ева уже чувствовала, как рубашка прилипла к спине.

— Сейчас будет хуже, — предупредила она Дарека. — Если начнет биться — держи. Но не ломай ему ребра из усердия.

— Постараюсь, миледи, — хрипло ответил тот.

Хуже стало почти сразу.

Фарн пришел в себя рывком, как будто его выдернули из глубокого темного колодца. Глаза открылись, мутные, налитые жаром, и тут же он зашипел сквозь зубы, когда Ева осторожно, но глубоко вычистила из раны последний клочок грязной шерсти.

— Не дергайся, — сказала она.

— Да чтоб вас… — выдохнул он и тут же попытался сесть.

Дарек прижал его к столу.

— Лежи, дурень.

Фарн узнал голос. Это было видно по тому, как на миг в глазах проступило что-то осмысленное.

— Дарек? — хрипнул он. — Какого…

— Тебя еще не закопали. Радуйся.

Бригта фыркнула совсем не к месту. И от этого в западном крыле вдруг стало легче дышать. Как будто, кроме боли, пота и крови, в комнате появился еще какой-то живой, нормальный человеческий звук.

Ева туго перевязала рану новым полотном, не слишком сдавливая, но надежно. Потом коснулась лба Фарна. Жар был сильным, но не безумным. Значит, еще есть шанс.

— Будешь жить, если не вздумаешь упрямиться, — сказала она.

Он посмотрел на нее сквозь воспаленную пелену.

— А вы кто? — спросил так искренне, что Лис нервно прыснула.

— Та, к которой тебя принесли, когда остальные решили, что ты уже мертв, — ответила Ева.

Фарн попытался ухмыльнуться. Не получилось. Но это тоже было хорошим знаком.

Его перенесли на одну из новых коек в дальней комнате. Лис раздула огонь в печи сильнее. Бригта велела принести еще одно одеяло, но на этот раз — сухое и не слишком тяжелое. Дарек, уже бледный от пережитого, сел прямо на пол у стены и несколько секунд просто дышал, как после драки.

Ева прислонилась ладонью к косяку, чувствуя, как ломит руки.

— Теперь рассказывай, — сказала она.

Дарек поднял голову.

— Что?

— Кто его списал.

Он отвел глаза.

— В казарме сказали: место не держать. Варна поглядела, нос сморщила и сказала, толку нет. До утра не дотянет. А если и дотянет — ногу потом все равно волочь будет, служить не сможет.

— Поэтому его решили скинуть к нежилым, чтобы не тратить солому и суп? — тихо спросила Ева.

Дарек молчал.

Молчание было страшнее слов.

— Кто командует казармой? — спросила она.

— Сотник Эрдан.

— И ему так выгоднее?

— Не знаю, миледи.

Ложь. Или полуправда. Но в эту ночь у нее не было сил вытряхивать из каждого человека все до дна.

— Иди, — сказала Ева. — Но утром вернешься. Мне нужно знать, когда ранили Фарна, кто его осматривал первым и почему он до сих пор не попал сюда официально.

Дарек кивнул, поднимаясь на ноги. На пороге он обернулся.

— Если вы его вытянете, про это весь двор узнает.

— Уже поздно это останавливать, — сказала Ева.

Он посмотрел на нее как-то странно — с усталым, почти шальным уважением — и ушел.

К рассвету Ева все-таки уснула. Не легла. Просто села у стены, подложив под голову свернутую шаль, и закрыла глаза на время, которого не заметила. Разбудил ее тихий гул голосов за дверью.

Сначала она решила, что это служанки. Потом — что пришел Ольд ворчать на печи. Потом услышала детский кашель. Женское шипение: “стой спокойно”. Еще один голос, низкий, сбитый, мужской: “я только руку показать”. И открыла глаза.

За окнами был уже день.

В приемной стоял шум. Не громкий. Упрямый. Живой.

Ева резко выпрямилась. Тело отозвалось болью так дружно, что пришлось на секунду зажмуриться. Потом она вышла из дальней комнаты — и замерла.

У дверей западного крыла стояла очередь.

Небольшая пока. Но настоящая.

Две женщины в деревенских шубках. Одна держала на руках девочку лет пяти, у которой мокро блестели глаза и пылали щеки. Рядом переминался шахтер — молодой еще, но уже с тем особым угольно-серым оттенком на коже, который въедается в людей глубже грязи. Левую руку он держал у груди, и даже отсюда было видно, что ладонь распухла. У стены сидела старуха с опухшими ногами. За ней маячил еще один мужчина, покашливающий в рукав. И с краю, будто не веря, что их вообще впустят, стояли две женщины из деревни, вчера помогавшие рвать полотно.

У стола пыталась наводить порядок Лис, бледная от ужаса и важности.

— По одному, — шептала она. — Говорю же, по одному! Не все сразу! Миледи сейчас…

И тут увидела Еву.

Гул в комнате будто сам собой стих.

Все обернулись.

В это мгновение Ева поняла две вещи сразу. Первая: слух уже ушел за пределы замка. Вторая: назад пути нет окончательно.

— Кто привел столько людей? — спросила она вместо приветствия.

Лис сглотнула.

— Я никого не звала, миледи. Они сами. С утра начали стучать. Говорят, стражника вашего видели. Ну… не вашего. Того, что ночью…

— Поняла, — сказала Ева.

Шахтер у стены кашлянул в кулак.

— Так вы принимаете или нет, леди? — спросил он хрипло. — Нам сказали, тут теперь не выгоняют, пока не помрешь.

Жестоко. И опять — честно.

Ева провела рукой по волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. Пыль, бессонная ночь, кровь Фарна, едва начавшийся день — все это липло к коже. Но люди у двери смотрели не на ее усталость. На шанс.

— Принимаю, — сказала она. — Но по порядку. Дети и тяжело больные — первыми. Те, кто может стоять, ждут. И если кто-нибудь начнет шуметь, выкину сама.

На последнем слове несколько человек даже вздрогнули. Потом шахтер неожиданно усмехнулся угольным ртом.

— Вот это уже по-нашему.

Начался день, похожий на падение лавины.

Сначала девочка с жаром. Обычная зимняя простуда, усиленная тем, что мать три дня носила ребенка в шахтерский барак к отцу — “чтоб видела, пока он живой”. Потом распухшая ладонь молодого шахтера, рассеченная о ржавую скобу и перевязанная грязной тряпкой. Потом старуха с отекшими ногами, которую никто не лечил, только велели меньше пить воды, будто бедность и старость можно осушить силой воли. Потом мальчишка с кашлем, мальчишка с порезом, мужчина с обмороженными пальцами, беременная женщина, у которой так ломило поясницу и тянуло низ живота, что она едва стояла, и еще один шахтер — уже постарше, с синеватыми губами и грудным хрипом, как у старого меха.

Ева принимала, слушала, трогала лбы, промывала раны, проверяла дыхание, велела кипятить воду, менять повязки, не таскать детей в ледяных сараях и, если уж совсем честно, все чаще ловила себя на одной и той же мысли: это не случайный поток зимних болезней.

Это система.

Люди приходили поздно. Всегда поздно. Уже измученные, запущенные, доведенные до той грани, где лечение в два раза дольше и в три раза больнее. И почти каждый говорил одно и то же разными словами.

“Думали, само пройдет”.

“Не было чем платить”.

“К Варне идти — только если совсем прижмет”.

“На двор лекаря не подпускают”.

“В поселке за мазь взяли столько, что на муку не осталось”.

“Сотник сказал, держись, до весны доживешь”.

“В лавке у моста дали порошок, а толку — как с золы”.

Ева слушала и с каждым новым больным ощущала все более холодную, ровную злость.

К полудню в приемной стало тесно. Лис уже не просто бегала — летала. Бригта прислала две большие миски горячей каши и хлеб для тех, кто ждал слишком долго, и теперь деревенские женщины поглядывали на нее почти с суеверным уважением. Хельда вернулась с Прасковьей и еще двумя бабами, принесла свежие связки трав и, не говоря лишнего, встала за спину Евы, принимая на себя часть вопросов.

— Этого ко мне, — бросала она, увидев старую язву или натруженную спину. — А этого к вам, у него дыхание дурное.

Так они и работали — быстро, резко, без красивых слов.

Именно во второй половине дня к столу Евы подошла женщина, которая все перевернула.

Она была невысокая, сухощавая, лет сорока, в темной платке и с руками, белыми от муки или извести. На руках у нее висел мальчик лет десяти — не больной, просто сонный и худой. Женщина не кашляла, не стонала, не просила осмотреть себя первой. Она просто положила на стол перед Евой три маленьких пузырька и полотняный мешочек.

— Это нам в поселке продают, — сказала она. — На кашель, на раны и от лихорадки. Сказали, вы разбираетесь. Посмотрите, за что мы платим.

Ева взяла первый пузырек. Запах был слабый, водянистый. Во втором — густой жир с чем-то травяным, но слишком резким и прогорклым. В мешочке — сушеная труха, вперемешку с палками и пылью.

— Кто продает?

— Лавка у моста, — ответила женщина. — От имени замка. Говорят, товар проверенный, северный. За ним управляющий смотрит, чтобы фальши не было.

Хельда резко подняла голову.

— Покажи.

Ева молча передала ей пузырек.

Старуха понюхала, лизнула кончик пальца, хмуро раскрыла мешочек и двумя пальцами растерла щепотку содержимого.

— Это не лекарство, — сказала она наконец так тихо, что стоявшие рядом люди невольно подались вперед. — Это мусор. Тут половина сорной травы, половина старой пыли. А в жире — прогорклое сало с резким настоем, чтоб воняло как сильное.

Женщина дернулась, будто ее ударили.

— Но мы платим… — прошептала она.

— Сколько? — спросила Ева.

Та назвала цену.

В комнате стало тихо.

Даже Бригта, стоявшая у двери с пустой миской, выругалась вполголоса.

Потому что сумма была не просто большой. Она была такой, за какую зимой в бедной семье покупают муку, соль и дрова на неделю.

— И это берут многие? — спросила Ева.

Женщина горько усмехнулась.

— Все, кто может. А кто не может — берут в долг. Потом с мужей в шахте вычитают.

Ева не сразу поняла.

— Кто вычитает?

— Надсмотрщики. Через лавку. Скажут — взял мазь, взял траву, взял уксус. Потом из платы снимут. Или из угля. Или из пайка.

Вот оно.

Не одно жадное лицо. Не один плохой лекарь. Схема.

Больные платят за труху, которую им продают от имени замка. Те, кто не может сразу, лезут в долг. Долг вычитают из работы. Мужчины идут в шахту больными и голодными, потому что пайка меньше. Болезни становятся тяжелее. Люди снова идут за “лекарством”. И кто-то на каждом круге этой петли снимает свою долю.

Ева почувствовала, как холодеют пальцы.

Хельда тоже все поняла. Это было видно по тому, как сжался ее рот.

— Я думала, просто дурят, — сказала она глухо. — Но чтоб вот так…

— Кто держит лавку у моста? — спросила Ева.

Ответила не женщина, а тот самый шахтер с рассеченной ладонью, которому Ева утром вычистила рану.

— Формально — двоюродный брат Торваля. По факту — все знают, чьи там ключи и чьи люди ходят за вычетами.

В приемной зашевелились. Кто-то закашлялся. Кто-то отвел глаза. Несколько человек переглянулись с тем особым выражением, которое бывает, когда вслух произнесли то, о чем и без того все знали, но боялись назвать.

Ева медленно положила пузырек на стол.

Теперь пазл складывался слишком хорошо.

Закрытое лечебное крыло. Деревенская лекарка, которую вызывают только “когда совсем прижмет”. Продажа дряни по завышенной цене через замковую лавку. Долги, вычеты, шахта, запущенные болезни.

И посреди всего этого — Торваль, который так не любил перемены.

— Бригта, — сказала Ева, не повышая голоса. — Сколько в кладовых уксуса и соли?

Кухарка моргнула.

— Уксуса мало. Соль есть.

— Воды кипятим больше. Полотно экономим, но не жалеем на грязные раны. И еще: никого больше не отправлять из лечебницы в лавку у моста за “лекарством”. Ни за чем.

— Поняла, — коротко сказала Бригта.

— Хельда, мне нужно знать, что из трав и простых вещей мы реально можем делать сами, без их лавки.

— Я к вечеру напишу, — сказала старуха. — И покажу, где брать дешевле, если не у себя.

— Пиши.

Женщина с пузырьками вдруг прижала мешочек к груди так, будто тот обжигал.

— Миледи… — прошептала она. — Так нас столько времени травили?

Ева посмотрела на нее.

— Нет, — сказала она после короткой паузы. — Вас обкрадывали. И делали это так, чтобы болезнь была им выгодна.

Это было почти хуже.

Слух разнесся по лечебнице мгновенно, как огонь по сухой траве. Очередь у двери не исчезла — наоборот, к вечеру выросла. Люди шли уже не только за помощью. За проверкой. Приносили баночки, мази, мешочки, порошки, старые настои, купленные у лавочника, выданные в шахте, присланные через надсмотрщика. И почти каждый раз картина повторялась: слабые смеси, грязные травы, прогорклый жир, уксус, разбавленный до бессилия, ткань, которой перевязывать рану значило только сильнее ее разозлить.

К вечеру Ева уже не сомневалась: кто-то наживался не на одной беде, а на всем сразу — на невежестве, страхе, голоде, морозе и самой простой человеческой надежде, что за деньги тебе дадут помощь, а не красивую упаковку смерти.

И именно тогда она совершила ошибку.

Не страшную на вид. Очень человеческую.

Когда очередь поредела, а в западном крыле остались только свои — Лис, Хельда, Бригта и две усталые деревенские женщины, — Ева позволила себе выдохнуть. Всего на минуту. Стоя у стола, заваленного полотном, травами и чужими склянками, она вдруг почувствовала, что пальцы больше не слушаются.

— Сядьте уже, — резко сказала Бригта. — А то сейчас сложитесь поверх этих банок, и мне потом объясняй всем, почему у нас еще одна больная.

— Я не больная, — машинально ответила Ева.

— Пока нет, — буркнула кухарка.

Хельда в это время разбирала принесенные запасы. Пучки северного чабреца, листья от кашля, мешочки с корой, баночки с жиром, кувшин с уксусом, соль, мед, маленькие холщовые свертки с сушеной мятой и горечавкой. Все то немногое, что им удалось собрать за день.

Лис, прикусив губу от усердия, подписывала углем на дощечках: “чистое”, “только на раны”, “не трогать без спроса”. Писала медленно и криво, но с таким серьезным лицом, будто ей доверили казну.

Ева все-таки села. Всего на минуту. Прислонилась лопатками к стене. Закрыла глаза.

Из темноты выплыл кашель Мирена. Потом — тяжелый взгляд Кайрена у кровати сына. Потом — окровавленный мундир Фарна. Потом — шахтер с раздутой рукой, женщина с баночками, слова “вычитают из пайка”, “от имени замка”, “двоюродный брат Торваля”.

Схема была слишком ясной, чтобы ее не замечать.

И слишком опасной, чтобы задевать без последствий.

— Миледи, — позвала Хельда.

Ева открыла глаза.

Старуха стояла у полки, держа в руках кувшин с уксусом. Лицо у нее было не просто мрачным. Осторожным.

— Что?

Хельда медленно подошла к столу и поставила кувшин перед ней.

— Это вы сегодня чем пользовались?

Ева нахмурилась.

— Немного на тряпки для промывки. А что?

Вместо ответа Хельда сняла пробку и поднесла горлышко ближе.

Ева понюхала.

Уксус. Резкий, знакомый запах.

И что-то еще.

Что-то слабое. Металлическое. Тягучее. Чужое.

Она выпрямилась.

— Откуда он?

— Из тех запасов, что утром принесли из кладовой, — ответила Лис раньше всех. — Я сама ставила сюда, миледи. Он был запечатан.

Хельда молча зачерпнула каплю на палец, потерла между пальцами, потом резко выругалась.

— Не лизать, — сказала Ева автоматически.

— И не собиралась, — огрызнулась старуха. — Но тут что-то подмешано.

Бригта оторвалась от мешка с солью.

— Что значит — подмешано?

— Значит, не то, что должно быть. И не случайно.

Лис побледнела так быстро, что Ева поняла — девчонка сейчас расплачется.

— Я не трогала, миледи. Клянусь, не трогала.

— Знаю, — сказала Ева.

И в ту же секунду заметила другое.

На нижней полке, в банке с сушеной корой, лежал тонкий сероватый налет, которого утром не было. Слишком мелкий для пыли. Слишком однородный. Рядом стоял открытый мешочек с солью — и на его краю тоже блестела та же бледная пыль.

Холод вошел не из окна.

Изнутри.

— Никто ничего не трогает, — сказала Ева так спокойно, что все в комнате замерли. — Ни воду. Ни уксус. Ни травы. Ни соль.

— Матерь зимы… — выдохнула Лис.

Хельда уже открывала одну банку за другой, нюхала, хмурилась все сильнее.

— Вот это тоже, — сказала она наконец, показывая на короб с сушеной мятой. — И тут. И тут.

Ева встала.

Усталость слетела в одну секунду. Осталась только ясность, ледяная и острая.

Кто-то вошел в западное крыло. Не ночью, не когда здесь никого не было. Сегодня. Среди дня. Среди людей. Среди очереди. И не просто пытался напакостить.

Кто-то хотел, чтобы их лечебница стала могилой.

За дверью в приемной что-то тихо скрипнуло.

Все обернулись одновременно.

Ева увидела, как дернулась ручка боковой двери — той самой, через которую ночью внесли Фарна.

Кто-то был там.

И услышал уже слишком много.