Глава 4. Лечебница в развалинах

Ключи в ладони казались тяжелее, чем должны были.

Ева сжала холодное железо так крепко, что зубцы впились в кожу, и только после этого поняла, насколько замерзли пальцы. Рассвет уже пробрался в башню серым, тусклым светом, но теплее от него не стало. Ночь стояла у нее в костях — бессонная, жесткая, чужая. Голова ныла так, будто удар по затылку случился не несколько дней назад, а час назад. И все же, когда Марта выложила ключи ей в руку, усталость на миг отступила.

Это были не слова.

Не обещание. Не милость. Не пустая уступка, которую можно забрать на следующем повороте разговора.

Ключи были дверью.

Марта, будто чувствуя, что пауза затягивается, кашлянула в кулак.

— Миледи?

Ева подняла глаза.

— Рина остается здесь, — сказала она. — Аста тоже. Если у Мирена снова усилится кашель, сразу за мной.

Аста, стоявшая у кровати, вскинула голову:

— Вы идете сейчас?

— Да.

— Но вы…

Сиделка запнулась. Наверное, хотела сказать, что госпожа едва держится на ногах. Или что после такой ночи разумнее лечь. Или что нормальные женщины не отправляются поднимать заброшенное крыло замка через час после первой стычки с хозяином дома.

Ева устало посмотрела на нее.

— Если я пойду спать, к полудню западное крыло снова станет чужой проблемой. А мне нужно, чтобы оно стало моей.

Мирен шевельнулся под одеялом. Дышал он все еще тяжело, с сипловатым хрипом, но уже не так, словно каждый вдох был ему в наказание. Лоб оставался горячим. Бледные веки дрогнули, но мальчик не проснулся.

Ева постояла у кровати секунду, чуть дольше, чем было нужно. Сама себе она бы этого не признала, но уходить было трудно. Слишком много за эту ночь вцепилось в нее маленькими, горячими пальцами — и тяжелый детский кашель, и сиплый шепот “вы не ушли”, и это новое, пугающее чувство ответственности за чужого ребенка в доме, который еще даже не успел стать ей чужим окончательно.

— Вода каждые четверть часа, — тихо напомнила она Асте. — Понемногу. Если начнет кашлять — не укладывать. И никаких отваров без меня.

— Да, миледи.

— Окно не закрывать.

Аста сглотнула, но кивнула.

Ева повернулась к двери. Мышцы спины тут же заныли так, будто всю ночь она не сидела у кровати, а таскала камни. Марта стояла в коридоре уже нетерпеливо, хотя старалась этого не показывать. За ней мялся Ольд, сонный, небритый, в той же замасленной куртке, что и вечером. Чуть поодаль виднелась Лис — будто случайно оказалась здесь, хотя слишком уж старательно делала вид, что просто проходила мимо.

Слухи в замке разлетались быстро.

Тем лучше.

— Идемте, — сказала Ева.

Они вышли из северной башни, и замок встретил их совсем другим звуком. Ночной страх еще не исчез, но поверх него легла дневная суета: где-то тащили дрова, хлопали двери, в кухонном крыле уже звякала посуда, внизу по двору проехала телега. Дом, еще несколько часов назад похожий на огромную застывшую ловушку, снова притворялся живым.

И все же Ева теперь знала, сколько в этой “жизни” гнили.

Западное крыло находилось на другой стороне замка, за длинной галереей с высокими, давно не мытыми окнами. Пока они шли, Ева машинально отмечала то, что уже успела увидеть ночью, но теперь — при свете — картина становилась яснее. Щели в рамах. Следы сырости в углах. Стертые дорожки на полу там, где по дому бегали слуги, и толстая пыль в тех местах, куда давно перестали заглядывать. Наледь под дверью одного из складов. Глухой, затхлый запах, который почти всегда означает одно и то же: здесь не столько бедно, сколько запущено.

— Кто раньше пользовался западным крылом? — спросила она на ходу.

Марта, шагавшая чуть впереди, не обернулась.

— При старой леди там держали лекаря и две комнаты для больных, миледи. Потом, когда старая леди умерла, еще какое-то время все работало. А потом уж… — Она пожала плечом. — Закрыли.

— Когда?

— Несколько лет назад.

Слишком расплывчато. Значит, либо не хочет говорить точнее, либо точнее и не помнит.

— По чьему приказу?

Марта покосилась на Ольда.

Тот почесал шею и буркнул:

— По распоряжению управляющего. Сказал, пустая трата дров и людей. Лекаря все равно держать дорого, а деревенскую бабу можно звать по нужде.

— Варну?

— Ее, — без особой любви подтвердил Ольд.

Ева кивнула.

Галерея закончилась тяжелой двустворчатой дверью. Когда-то, наверное, она была красива — темное дерево, резные панели, потемневшие медные ручки. Теперь нижний край разбух от сырости, в филенке треснул лак, а у притолоки висела паутина, уже покрытая серой пылью.

Марта перебрала ключи. Один не подошел. Второй тоже. На третьем замок хрипло щелкнул, будто просыпаясь после долгой спячки.

Дверь открывалась с трудом. Сначала подалась на палец, потом застонала и нехотя поползла в сторону. Изнутри пахнуло холодом, пылью, старым деревом и чем-то еще — лекарственным, выдохшимся, но упрямо живущим под слоем запустения.

Первое, что увидела Ева, был хлам.

Он занимал почти весь передний зал. Сломанный шкаф без одной створки. Кресло с вылезшей набивкой. Три перевернутых ящика. Стопки старых книг, покрытых серым налетом. Подпорченные мешки с чем-то рассыпавшимся. Корзины. Ржавое ведро. Пучки давно истлевших трав под потолком, от которых остались одни бурые нити. И поверх всего — толстая, нетронутая пыль.

За этим теснились двери во внутренние комнаты.

— Впечатляет, — сказала Ева.

Ольд негромко хмыкнул.

— Еще не все видели, миледи.

Ева шагнула через порог. Пол под ногой жалобно скрипнул. Воздух был ледяной, неподвижный, как в чулане. Она чихнула от пыли, поморщилась от боли в затылке, но пошла дальше.

Вторая дверь вела в бывшую приемную — узкую комнату с двумя окнами во двор. Здесь было чуть светлее, и потому еще печальнее. Подоконники потемнели от сырости. На стене темнел след от сорванной полки. В углу лежал разбитый таз. У стены — длинный стол, по-прежнему крепкий, хотя весь заляпанный воском и чем-то бурым, въевшимся в дерево. Дальше располагались еще три комнаты: небольшая спальня, где когда-то, вероятно, лежали больные, кладовая с пустыми стеллажами и крошечная каморка, которую можно было превратить в перевязочную или место для мытья рук.

Если не смотреть на грязь, крыло было удобным.

Если не смотреть на грязь, холод, треснувшую печь, выбитое стекло в одном из окон и то, что половина нужного уже давным-давно растащена по другим углам замка.

— Кто сюда свалил этот мусор? — спросила Ева.

Марта пожала плечом.

— Куда велели складывать ненужное, туда и несли.

— И кому велели?

На этот раз старуха ответила не сразу.

— Господину Хестену, кому же еще.

Разумеется.

Ева прошла к окну, провела пальцем по раме. Пыль смешалась с сыростью. На ладони осталась грязная полоса.

— Ольд. Какая печь еще жива?

Он подошел, присел на корточки у кирпичного боку старой печи, постучал костяшками, заглянул в зольник.

— Эта — так себе. Протянет, если дымоход не совсем забит. Во второй комнате лучше. Там трещина сверху, но на день-другой хватит. А вот дальнюю топить нельзя, развалится.

— Значит, не дальнюю, — сказала Ева. — Нам не нужно сейчас все крыло. Нужны две теплые комнаты, место для воды и стол, который можно отскрести.

Марта вскинула на нее быстрый взгляд.

— Две?

— Пока да. Иначе мы утонем в пыли раньше, чем начнем лечить.

Это решение далось ей легко только снаружи. На самом деле внутри неприятно царапнула мысль о том, как мало у нее сил и людей. В прежней жизни она бы подняла на ноги санитаров, получила бы чистое белье, хлор, препараты, каталку, список инструментов. Здесь у нее были старуха с ключами, печник, испуганная служанка за спиной и крыло, превращенное в свалку.

Но именно поэтому нужно было начать не с мечты, а с минимума.

— Выгребаем хлам из передней и этой комнаты, — сказала Ева. — Стол оставляем. Окна открыть, но недолго — выветрить и снова закрыть, пока не натопим. Марта, мне нужны все старые простыни, полотна, хоть сколько-нибудь целые. Даже грубые. Ольд — печи, вода и таз. И кто-нибудь, кто умеет тереть пол не для вида.

— Прачки, — буркнул он. — Только они сейчас внизу по уши в белье.

— Значит, позовем тех, кто пониже по ушам, — сказала Ева.

Марта посмотрела на нее уже иначе — без вчерашней настороженной снисходительности, с осторожным интересом.

— Лис и еще пара девок с кухни могут прийти. Если Бригта отпустит.

— Не “если”. Отпустит.

— А ежели господин Хестен…

Ева обернулась.

— Разве его светлость не велел открыть крыло сейчас же?

— Велел, — быстро сказала Марта.

— Тогда мы и открываем.

Молчание длилось долю секунды, но этого хватило. Слуги привыкли измерять чужую решимость не громкостью голоса, а тем, дрогнет ли человек на полуслове. Ева не дрогнула. Хотя сама прекрасно чувствовала, как внутри гудит пустота от бессонницы и боли.

— Ладно, — сказала Марта. — Лис! Сбегай за Бригтой. И еще к прачкам. Скажи: леди зовет.

Лис метнулась прочь так быстро, словно ее только этого и ждали.

Ольд принялся ворчливо осматривать дымоходы. Марта уже щелкала связкой ключей, прикидывая, какие кладовые можно открыть без войны с Торвалем. А Ева встала у стола, сняла перчатки, взяла край старой тряпки, валявшейся на подоконнике, и сама начала сгребать с поверхности пыль.

— Миледи! — ахнула Марта. — Да не надо вам…

— Надо, — сказала Ева, закашлявшись от поднявшейся серой мглы. — Иначе вы все решите, что я пришла сюда красиво командовать.

Ольд фыркнул уже громче.

— Командовать тоже уметь надо.

— Вот и посмотрим, умею ли.

Через четверть часа западное крыло впервые за долгое время наполнилось живыми звуками. Загрохотали ящики. Скрипнули половицы. Кто-то вынес в коридор кресло без ножки. Девчонки с кухни, сперва явившиеся с выражением мученического любопытства, увидели, что новая хозяйка сама разматывает затхлые занавеси и смахивает с подоконников грязь, и уже через минуту стали работать без вечного служаночьего “а нам за это не достанется?”. Бригта явилась лично — красная, сердитая, с подвернутыми рукавами, — осмотрела комнату и без лишних слов приказала одной девке тащить ведра, другой — старое мыло, третьей — щетки.

— Если уж делать, так не позориться, — буркнула она, будто оправдываясь перед самой собой.

— Именно, — согласилась Ева.

Первые два часа прошли в такой плотной, почти отчаянной работе, что мысли не успевали за руками. Вытащить. Оттереть. Разобрать. Отложить, что можно использовать. Сразу выбросить то, что уже сгнило. Оставить место у стены под будущие полки. Найти хоть один целый таз. Выяснить, откуда можно подать воду, чтобы не бегать через весь замок с ведрами. Не дать себе сесть на первую же попавшуюся скамью, потому что тогда она, пожалуй, уже не встанет.

Западное крыло оттаивало медленно, нехотя.

Под пылью обнаружился крепкий пол. Под разбухшей рамой — все еще живое стекло. В кладовой, за сломанными ящиками, нашелся узкий шкаф с целыми дверцами. На дальней стене приемной проступил старый рисунок обоев — блеклые ветви с северными цветами, когда-то явно выбранные человеком, который хотел, чтобы больным в этой комнате было не только чисто, но и не страшно.

— Старая леди любила это крыло, — сказала Марта, заметив, куда смотрит Ева.

— Какая была старая леди?

Старуха замялась.

— Спокойная. Не из тех, что громко. Но если уж за что бралась — весь дом знал, что так и будет.

Неожиданно приятно было услышать это именно сейчас. Не похвалу — напоминание, что в этом доме уже существовала женщина, с которой считались не потому, что она кричала.

— Значит, есть с кого брать пример, — сказала Ева.

Марта посмотрела на нее с коротким, внимательным прищуром. Но ничего не ответила.

К полудню им удалось освободить переднюю и первую комнату почти полностью. Полы вымыли дважды, хотя вода в ведрах все равно оставалась серой. Ольд разжег печь в приемной, потом вторую — в соседней комнате, ворча так, будто имел полное право ругать и печи, и дымоходы, и весь белый свет. Тепло пошло не сразу. Сначала в помещении только запахло гарью и сырыми кирпичами. Потом стена у печи чуть нагрелась, и женщины, тершие пол, начали невольно работать бодрее.

Бригта приволокла большой котел горячей воды и миску густого мясного бульона.

— Для людей, — проворчала она. — И для вас тоже, миледи, не глядите так. Упадете мне тут — я вас потом сама по кускам собирать не буду.

— Очень утешительно, — сказала Ева и, к собственному удивлению, улыбнулась.

Улыбка получилась усталой, но настоящей. Бригта на миг опешила, а потом буркнула что-то себе под нос и сунула ей в руки кружку.

Ева выпила несколько глотков прямо стоя у окна. Горячий, солоноватый бульон разлился по телу болезненно приятным теплом. Только теперь она поняла, насколько промерзла и вымоталась. Пальцы дрожали. Плечи ныли. Под глазами будто лежали камни. Но крыло уже не выглядело могилой. Оно выглядело помещением, которое еще можно вернуть к жизни.

За дверью послышались новые голоса. Вошли две женщины, которых Ева раньше не видела: одна — крепкая, темнобровая, в шерстяной шали и с корзиной под мышкой, вторая — сухая, широкоскулaя, постарше, с лицом человека, привыкшего не просить разрешения у мира. Корзина пахла сухими травами и снегом.

— Это из деревни, — сообщила Марта. — Прасковья и Хельда. Услышали, что вы здесь крыло поднимаете.

Хельда.

Имя легло на место так легко, словно Ева уже ждала его.

Старшая женщина не поклонилась. Только оглядела помещение, людей, печь и Еву так внимательно, что это само по себе заменяло любые церемонии.

— Говорят, вы мальчишку в башне ночью вытянули, — сказала она без приветствия.

У Бригты дернулась щека: видимо, подобная прямота даже для Севера была чрезмерной. Но Ева неожиданно почувствовала облегчение. После бесконечной замковой вежливости такая речь воспринималась как глоток холодной воды.

— Не вытянула, — ответила она. — Пока только не дала задохнуться.

Хельда кивнула. Как будто именно такого ответа и ждала.

— Это лучше, чем пустое бахвальство. — Она поставила корзину на стол. — Здесь северный чабрец, сушеная кора, листья от кашля и две связки ранозаживляющей травы. Больше зимой не достать. Если вам нужна настоящая сила, придется ждать весны.

— Мне нужна не “сила”, а то, что не навредит, — сказала Ева. — И еще люди, которые умеют разбирать, сушить и хранить так, чтобы потом не лечить плесенью.

Прасковья хмыкнула, а Хельда впервые чуть смягчила взгляд.

— А вы не дурa, миледи.

— Иногда. Но сегодня не планирую.

Несколько женщин невольно прыснули. Даже Марта спрятала улыбку в уголке рта.

Ева подошла к корзине, перебрала связки. Часть запахов она узнавала, часть — нет. И впервые за утро позволила себе сделать то, что в прежней жизни считалось силой, а в этом мире, возможно, могли принять за слабость.

— Я не знаю местных названий всего, что вы принесли, — сказала она прямо. — Поэтому будем делать так: вы покажете мне, что даете детям от кашля, что кладете на раны и что пьете сами, когда вас трясет от холода. А я решу, где это действительно поможет и как не сделать хуже.

В комнате стало тихо.

Ева видела эту тишину раньше. Люди обычно не ждут от госпожи признания в том, что она чего-то не знает. Они либо хотят приказа, либо ловят на тщеславии. И именно поэтому честность иногда бьет сильнее высокомерия.

Хельда медленно кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Так даже лучше.

Прасковья поставила рядом еще одну корзину, где лежали клубки чистой льняной ткани, иглы, мотки суровых ниток.

— Я своих баб пришлю, — сказала она. — Двух-трех. Полотна порежут, повязки скрутят. Только кормить их надо, миледи. Зимой люди не на воздухе живут.

— Кормить будут, — отозвалась Бригта раньше Евы. И тут же, поймав на себе несколько удивленных взглядов, добавила ворчливо: — Мне потом же и выслушивать, если они по углам падать начнут.

— И платить надо, — вставила Хельда.

Вот тут Марта дернулась. Видимо, уже представляла, как Торваль отреагирует на новые расходы.

Ева сняла с пальца тонкое кольцо, не то обручальное, не то одно из тех, что остались Эвелине от прежней роскоши. Камень был небольшой, но работа — дорогая.

— Это пока за первые закупки и работу, — сказала она, кладя кольцо на стол. — Продадите честно — скажете, сколько вышло. Если украдут — я узнаю.

Бригта даже перестала жевать слова. Марта вытаращилась на украшение. Прасковья негромко присвистнула. А Хельда смотрела не на кольцо — на саму Еву.

— Вы бы не спешили драгоценностями бросаться, миледи, — сказала она наконец.

— Я не бросаюсь. Я вкладываюсь. Это разные вещи.

Старуха молчала еще секунду, потом забрала кольцо, завернула в угол платка и спрятала так спокойно, будто сделка уже состоялась.

— Приду к вечеру, — сказала она. — И баб приведу. Посмотрим, что у вас тут выйдет.

Это было больше похоже на признание, чем на обещание.

Когда женщины из деревни ушли, Бригта шумно выдохнула.

— Вот уж не думала, что Хельда сама к вам явится. Она господ из замка терпеть не может.

— А меня, значит, любит? — сухо спросила Ева.

— Пока — нет, — честно сказала кухарка. — Но, видать, любопытно ей.

— Любопытство — хорошее начало, — отозвалась Ева.

К середине дня приемная стала похожа на место, куда можно привести живого человека и не умереть от стыда. На выскобленном столе лежали чистые полотна. В углу стоял таз с теплой водой. На полке — первые банки и горшочки, вымытые до скрипа. В соседней комнате поставили две узкие кровати, вытащенные из старой кладовой и застеленные грубым, но чистым бельем. Ольд добился, чтобы в печи пошла нормальная тяга, и теперь оттуда шло уже не отчаянное чадо, а настоящее тепло.

Ева стояла посреди комнаты, переводя дыхание, когда в дверях появился Кайрен.

Он пришел без свиты и без плаща, в темном дорожном камзоле, который только подчеркивал ширину плеч. Волосы были еще влажны после снега или умывания. Вид у него был такой, будто он успел за это утро разнести половину двора, проверить вторую половину и только потом вспомнить, что в западном крыле затеяли беспорядок с его разрешения.

Женщины тут же притихли. Даже Бригта выпрямилась.

Ева не пошевелилась.

Кайрен окинул взглядом комнату. Стол. Таз. Полотна. Вычищенный пол. Приоткрытые двери во вторую комнату. Корзину с травами. Еву — в сером от пыли платье, с выбившейся прядью у виска и следом грязи на рукаве.

— Вы всерьез решили поднять это за день, — сказал он.

Это был не вопрос и не насмешка. Скорее попытка понять, насколько далеко зашла ее дерзость.

— Нет, — ответила Ева. — За день я решила сделать так, чтобы сюда было не стыдно ввести первого больного.

Кайрен шагнул внутрь. Половицы тихо скрипнули под его весом.

— И как, по-вашему, успехи?

— Если по-моему, то отвратительно. Если по меркам того, что было утром, — почти роскошь.

Угол его рта дернулся. Не улыбка. Что-то слишком близкое к ней, чтобы Ева могла спокойно это игнорировать.

— Смелое определение для двух коек и одного теплого угла.

— А вы ожидали дворец?

— Я ожидал, что вы успеете устать и передумать.

Это было сказано негромко. Почти ровно. Но почему-то именно эта ровность задела сильнее.

Ева поставила ладони на край стола, не потому что хотела опереться — потому что не хотела показать, насколько близко подошла к пределу.

— Передумаю позже, — сказала она. — Когда у меня появится время на слабости.

Кайрен посмотрел на нее дольше, чем следовало бы в присутствии людей.

— Вы умеете делать из усталости оружие.

— А вы умеете принимать чужую усталость за удобство.

На миг в комнате опять стало слишком тихо. Бригта отвернулась к печи. Марта сделала вид, что рассматривает тряпки. Ольд внезапно нашел страшно важным возиться у дымохода.

Кайрен скользнул взглядом по женщинам, и Ева поняла: он тоже заметил, как они слушают.

— Торваль не подходил? — спросил он.

Вот это было уже интересно. Не “все ли хватает”, не “нужны ли люди”, а именно Торваль.

— Пока нет, — ответила Ева. — Но, полагаю, он либо копит силы, либо ищет способ не войти сюда, формально не нарушая ваш запрет.

— Найдет.

— Я и не сомневалась.

Кайрен кивнул, словно получил именно тот ответ, который ожидал. Потом посмотрел на вымытый шкаф, на сложенное белье, на коробки, из которых Лис с еще одной девчонкой осторожно доставали старые чашки и ложки.

— Вам выделят еще двоих, — сказал он, уже почти в пространство. — И новые стекла для дальнего окна.

Ева нахмурилась.

— Я не просила.

— Значит, вам просто повезло.

И, не дожидаясь благодарности, он развернулся к двери.

— Ваша светлость, — окликнула Ева.

Он остановился, но не обернулся сразу.

— Да?

— Мирен просыпался. Пил воду. Жар еще держится, но дыхание лучше, чем ночью.

Теперь он все-таки повернулся.

На этот раз выражение его лица невозможно было назвать мягким, но в нем исчезла часть той каменной непроницаемости, с которой он вошел в башню на рассвете.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово. Но настоящее.

И вышел, оставив после себя странное ощущение. Не победы. Скорее — сдвига. Едва заметного. Как если бы большая, намертво заклинившая дверь все-таки подалась на ширину пальца.

— Он сам велел стекла? — выдохнула Лис, когда его шаги стихли.

— Видимо, — сказала Ева.

— Матерь зимы, — благоговейно прошептала девчонка и тут же смутилась.

Бригта фыркнула.

— Будешь глазеть, стекла сами себя не вставят.

Но и в ее голосе сквозило что-то новое. Не просто рабочее послушание. Признание того, что новая хозяйка умеет не только спорить с мужчинами, но и вырывать из них нужное.

После короткого визита Кайрена работа пошла еще быстрее. Не потому что всем так уж хотелось угодить драконьему хозяину. Скорее потому, что теперь само дело перестало быть опасной прихотью женщины, сосланной на север. Оно стало распоряжением, которое уже не отменишь шепотом в коридоре.

К полудню, когда свет за окнами сделался плотнее и белее, Ева заставила себя подняться к Мирену.

В башне было тише. Аста встретила ее на пороге усталым, но уже не обреченным взглядом.

— Он спал, миледи. Потом немного проснулся. Снова воды попросил.

— Кашель?

— Есть. Но не так… — Аста запнулась, подбирая слово. — Не так страшно.

Ева подошла к кровати. Мирен дремал, повернув голову к окну. Лоб оставался горячим, но уже не обжигающим. На губах не было прежней сухой белой корки. Дышал он тяжело, но грудная клетка поднималась ровнее.

— Хорошо, — сказала Ева почти шепотом.

Мальчик, будто услышав, приоткрыл глаза.

— Вы правда не ушли, — пробормотал он.

Она взяла кружку, помогла ему сделать несколько глотков.

— У меня слишком много дел, чтобы уходить далеко, — сказала она.

Мирен попытался улыбнуться, но сил хватило только на тень этого движения.

— А отец… был сердит?

Ева помедлила.

— Твой отец умеет быть очень разным, — ответила она. — Сегодня он велел открыть лечебное крыло.

Глаза мальчика расширились. На миг в них мелькнуло почти детское неверие.

— Правда?

— Да.

Он смотрел на нее так, словно она сообщила не о старом флигеле, а о чуде. Потом веки снова опустились.

— Тогда они не закроют?

“Они”.

Ева отметила это сразу. Не спросила — не хватило сил и времени. Но запомнила.

— Не закроют, — сказала она твердо.

Только выйдя из башни, она позволила себе тихо выдохнуть. Мирен все еще был слаб. Все еще в опасности. Но теперь у нее была не только ночь и упорство. У нее появлялось место.

А место — это уже начало системы. Почти победа.

К вечеру в западном крыле стало людно. Пришли две прачки из деревни, приволокли стопки вываренного полотна. Вернулась Хельда с женщинами постарше и двумя девчонками-подростками, которым велела молча сидеть и рвать ткань на полосы одинаковой ширины. Прасковья принесла деревянные ящики для хранения сухих трав. Марта откуда-то добыла большой медный чайник и старую, но крепкую полку. Ольд вставил одно стекло и обещал второе до темноты. Бригта прислала хлеб, густую кашу и кувшин горячего морса — не из щедрости, а потому что, по ее словам, “иначе вы тут все попадаете, а лечить вас некому”.

Ева работала вместе со всеми.

Не потому что хотела понравиться. Скорее потому, что иначе это не двигалось с нужной скоростью. Она сама перебирала тряпье, отсортировывая чистое от бесполезного. Сама выскребала ножом с полки застарелый воск. Сама записывала углем на обрывке бумаги, что есть и чего нет: полотно, соль, горячая вода, уксус, сушеные травы, иглы, два таза, три кружки, ложки, одна годная скамья, один целый шкаф, две кровати, одна хромая табуретка.

Хельда подошла, когда Ева в третий раз перечитывала свой короткий список, стоя у окна и пытаясь не дать буквам расползтись перед глазами.

— Вы и писать умеете сами? — с подозрительным уважением спросила старуха.

— Иногда даже читать, — сухо ответила Ева.

Хельда фыркнула.

— Ладно. Тогда вот вам еще список. У кого в деревне что можно достать без ярмарки и весны. Только не все дадут за красивые глаза.

— У меня и глаз красивых сейчас нет, — сказала Ева.

— Есть, — безжалостно отметила Хельда. — Но толку от них мало, если человек пустой.

Ева подняла на нее взгляд.

— А я пустая?

Старуха посмотрела на вычищенное помещение, на женщин за работой, на разложенные связки трав, на горячий пар от таза.

— Уже не скажу, — ответила она.

Это, как ни странно, согрело сильнее печи.

Снаружи начало темнеть. Северный день оказался коротким, как и обещали. В окна лег синеватый сумрак. Женщины потянулись по домам. Прачки унесли пустые корзины. Бригта увела девчонок с кухни обратно к котлам. Ольд, уходя, пообещал вернуться затемно и посмотреть, не повело ли дымоход. Марта передала ключи лично Еве, не пряча их больше на своем поясе.

— Теперь уж ваши, миледи, — сказала она.

И ушла тоже.

В западном крыле наконец стало тихо.

Тепло держалось неравномерно: у печи было почти хорошо, у дверей тянуло холодом. Пол все еще пах сыростью и мылом. На столе сохли перевязочные полосы. На полке выстроились первые банки и склянки. В дальней комнате, где стояли кровати, пламя свечи дрожало ровно, и от этого простое зрелище — чистая подушка, аккуратно расправленное покрывало — вдруг показалось Еве почти роскошью.

Она опустилась на стул слишком резко и только тогда поняла, что дошла до предела. Спина ныла. Голова была тяжелой, как камень. Веки слипались. Если бы сейчас кто-нибудь сказал ей, что ради следующего шага нужно снова спорить с Кайреном или Торвалем, она, пожалуй, расхохоталась бы от усталого отчаяния.

Но никто не пришел.

Западное крыло дышало редкой, почти невозможной тишиной — тишиной места, которое весь день отмывали, вытаскивали из забвения, заставляли вспомнить свое назначение.

Ева положила ладонь на стол и закрыла глаза всего на секунду.

Наверное, именно поэтому она почти не услышала первый стук.

Не громкий. Осторожный. Два коротких удара и пауза.

Потом еще раз.

Не в главную дверь. В боковую, которая выходила не в коридор замка, а во внутренний дворик между кухонным крылом и старой кладовой.

Ева выпрямилась.

Стук повторился — тревожнее.

Она поднялась, на секунду придержалась за край стола и только потом пошла к боковой двери. Свеча в руке дрожала. Не от страха — от усталости. За створкой кто-то тяжело дышал.

Ева отодвинула засов.

В лицо дохнуло ночным холодом.

На пороге стояла Лис — взъерошенная, в сбившемся платке, с глазами размером в пол-лица. За ней, в сумраке двора, маячили двое мужчин. Они держали между собой третьего — обвисшего, тяжелого, с запрокинутой головой. На темном мундире темнело еще более темное пятно. Кровь.

Свеча дрогнула сильнее.

— Миледи, — прошептала Лис так быстро, будто боялась, что слова замерзнут на губах. — Только тихо. Очень тихо.

Ева уже смотрела не на нее, а на раненого. Молодой. Стражник. Лицо серое. На виске пот. Левая нога волочится беспомощно. И та особая тяжесть тела, от которой у живого человека остается совсем немного времени до обморока или хуже.

— Что с ним? — коротко спросила она.

Один из мужчин, державших раненого под плечо, сглотнул.

— На заставе зацепило железом. Потом горячка пошла. Его сегодня списали, миледи.

Слово прозвучало буднично. От этого особенно страшно.

— Как это — списали?

— Сказали, до утра не дотянет, — вмешалась Лис. — В казарме место занимать нечего. Его уже вниз, к нежилым, велели отнести. А он… — Она сорвалась на шепот. — А он еще дышит.

Раненый вдруг глухо застонал. Из-под полуразодранного мундира медленно стекла новая струйка крови.

Ева распахнула дверь шире.

— Быстро внутрь, — сказала она. — И запирайте за собой.

Лис метнулась первой. Мужчины втащили раненого через порог, стараясь не ударить головой о косяк. Тот едва слышно выругался сквозь зубы, и этот почти бессознательный звук почему-то полоснул Еву сильнее всего: слишком живой для человека, которого уже успели отправить в мертвые.

Когда дверь закрылась и засов встал на место, западное крыло будто перестало быть просто очищенным флигелем.

Оно стало тем, чем и должно было стать с самого начала.

Лечебницей.

И первым ее больным оказался человек, которого весь замок уже вычеркнул.