Я не могу найти себе покоя. Идет война – и мой текст стал ее причиной.

Год назад еще никто не знал, чем является Анклав, чего он хочет и где находится. Ходили разные слухи, больше напоминавшие городские мифы, но ничего конкретного не знали даже в правительстве.

В то время я пытался стать журналистом и устроиться в «Солнце Пустыни», лучшую газету Калифорнийской Республики. Ушел с мутафруктовых полей, мечтая о карьере писателя.

Я сам – заядлый читатель прессы, а потому хорошо понимал, с чего начать. Не помню, сколько месяцев я потратил на путь в Сан-Франциско, но это того стоило. Республиканские журналисты так и не побывали в этом легендарном городе, поэтому я смог первым написать несколько путевых заметок и очерков о жизни осевших там китайцев, потомков военных, уничтоживших нашу страну.

Однако главным моим успехом стала новость о ядерном взрыве в океане. В тот вечер я изучал жизнь рыбаков и был на лодке. Смеркалось. Атомную вспышку я не заметил: пожалуй, мне повезло, ведь я мог бы лишиться зрения. Внезапный свет и гром отдаленного взрыва я посчитал некими природными явлениями, редкими для моих краев.

Я увел взгляд от корабля, на борт которого моряки затаскивали сети с чудными морскими обитателями, чтобы насладиться видом на водную гладь, уходящую за бесконечно далекую линию горизонта. И увидел ядерный гриб в заметном удалении от берега.

Тогда я задумался: а бывают ли в море миражи, как в пустыне? Ведь этого не может быть. Но взрыв принес с собой осязаемые доказательства своей реальности – высокие волны. Китаец, управлявший нашим шлюпом, чудом справился с нахлынувшей водой, направив нос лодки навстречу стихии.

Темная вода захлестнула нас и смыла наши вещи в море, мы чуть не перевернулись, пройдя сквозь соленую преграду. Рыбацкий катер тоже выдержал удар: на радость всем тем крупным рыбинам, которые вернулись в свою обитель.

Китайцы назвали волну сложным для моего слуха словом, которое я не смог записать и озвучить. Они перевели его как «моретрясение». На берегу нас встретили уцелевшие люди. Их жалкие хижины смыло в океан вместе с пожитками. Несколько человек погибло.

Городские службы Сан-Франциско тоже зафиксировали взрыв и последовавшую за ней волну. Ученые несколько дней после происшествия пытались зафиксировать ядерные осадки, но, похоже, черный дождь выпал далеко в океане, поразив губительной радиацией его обитателей.

К концу второго дня на пристань вернулся гигантский корабль, до Великой Войны перевозивший нефть с других континентов. Экипаж называл свое судно «танкером», а себя – морскими бродягами. Именно от них я узнал, что они добрались до нефтяной вышки, на которой якобы располагалась база того самого Анклава. Им оказались остатки старого американского правительства.

На корабль меня не пустили. Как мне объяснили, на него приняли большую группу людей, над которыми ученые ставили бесчеловечные эксперименты. Через день танкер ушел в море и последовал вдоль берега на север, чтобы вернуть спасенных домой.

Эти записки принесли мне хорошие деньги и славу. И хотя власти Республики не восприняли мое сообщение всерьез, простые люди раскупили весь тираж – среди рядовых граждан мои статьи стали сенсацией. Через месяц, когда я отдыхал в салуне за внешними стенами столицы, ко мне обратился калифорнийский рейнджер.

«Наверху к Анклаву по-прежнему не относятся серьезно. Президент нам верит, но этого недостаточно. В конгрессе считают всю эту историю газетной уткой.

Езжай в Реддинг. Мы изловили ублюдков, которые увели оттуда в рабство половину всех шахтеров. В Реддинге пройдет суд, их точно вздернут. Власти думают, что это простые работорговцы, пресса тоже проигнорирует казнь. Даже местные не в курсе. Но мы точно знаем – судить будут подонков из Анклава.

Сделай свое дело, напиши об этом, придай огласке. Докажи причастность Анклава. Наш народ должен знать правду».

Утром я купил билет на моторный дилижанс до Реддинга: нас повезли туда напрямик в укрепленном автобусе. В пути я думал о предстоящей миссии и сильно нервничал, надеясь, что успею вовремя. Жуя щеки, я обдумывал вопросы, но почти ничего не придумал – мне не хватало знаний.

Путь занял два утомительных дня. Изнуренный поездкой, я вышел на улицу с надеждой на отдых в прохладном ресторанчике, но буря народного гнева сразу же унесла меня к ратуше, где как раз начался суд.

Реддинг напоминал пороховую бочку. Горожане толпились вокруг здания, они возбужденно общались друг с другом и демонстративно угрожали оружием. На улице стоял совершенно неразборчивый гвалт, а общее настроение оказалось столь всеобъемлющим, что я сам заразился ненавистью. Это невероятное чувство, которое сложно описать словами – скажу лишь, что я уже был готов схватиться за какой-нибудь камень и метнуть его в полицию или увязаться в драку.

С трудом сохраняя самообладание, я распихивал людей и шел вперед, вслушиваясь в разговоры. По обрывкам фраз и слов я понял: они желали крови. Взвешенная строгость закона не устраивала их, они требовали максимально жестокой расправы. Работорговцы похитил уйму людей из Реддинга, угнали мужчин, в основном шахтеров, отобрав у семей их мужей, отцов и сыновей. Их больше никто не видел.

Я пересек негодующую толпу и вышел в первый ряд. Граждан от ратуши отделяли хорошо вооруженные полицейские с киберпсами, которые прибыли в город вместе с судьей.

Полиция оттесняла щитами разгневанных людей. Изредка из толпы вылавливали провокаторов, вытаскивая их за локти и уводя их в здание напротив, где располагался участок шерифа. Стражи порядка призывали людей успокоиться, но никто их не слушал.

Вдруг, прозвучал выстрел. Я не знаю, чье ружье заговорило первым – но я видел, каков был ответ. Полицейские опустили гранатомёты (полагаю, со снарядами, заряженными слезоточивым газом). Я видел черный от пороховой сажи ствол, направленный мне в лицо.

К счастью, пушки продолжили молчать. Ситуацию разрешил старый мужчина, который вышел из толпы, встав между полицией и гражданами. В руках он держал здоровенный револьвер, направленный в воздух. Солнечный свет блеснул на латунной звезде, приделанной к его рубашке – это был шериф Реддинга.

Хромая (его ногу крепко фиксировал железный ортез), он сделал шаг вперед к людям в форме. Народ замолк: этого человека местные бесконечно уважали. Полицейские тоже притихли, только робопсы лаяли, издавая механический вой.

Конечно, я заранее включил микрофон, и он работал до того, как я проник в толпу. Сейчас я пишу эти строки, вновь слушая слова шерифа. Вот, что он тогда сказал:

«Друзья, постойте! Дайте мне слово! Я знаю, какую боль причинили нам эти ублюдки, но их привели сюда не для того, чтобы мы марали о них свои руки!

Неважно, как вы относитесь к Республике и ее законам, ведь главное здесь только одно – преступников накажут, они встретят конец в нашем городе!

Ведь именно здесь они совершили свое самое гнусное преступление: они украли и погубили наших друзей и родственников! Поймите, они умрут здесь, на наших глазах! Не проливайте кровь ради них! Не берите грех на себя, ведь за вас это сделает палач! Они уже покойники!

А если суд решит пощадить их, я первым выстрелю в судью! Я, Эрл Мерион, даю вам слово шерифа!»

Речь подействовали на людей, как умиротворяющий бальзам, и напряжение словно рукой сняло. Полиция убрала гранатометы, а псам приказали успокоиться. Повисло молчание. Из приоткрытого окна до меня дошел гулкий звук удара о дерево – это судья ударил молотком, заседание началось.

Оставалось только ждать. Я решил занять место с видом на двери ратуши, а для этого потребовалось снова уйти в толпу. Я протискивался сквозь человеческий поток, как зерно кукурузы в банке консервов.

Дело длилось больше двух часов. Люди, утомленные ожиданием, потихоньку расходились, и к концу судебного процесса толпа поредела примерно на треть. Стало ощутимо свободней.

Преступников наконец вывели из ратуши: это были трое мужчин, старые, но по-прежнему высокие. Их вели в цепях калифорнийские рейнджеры, но старики превосходили в росте даже этих воинов, взращенных на лучшей еде, лекарствах и суровых тренировках. Анклавовцы оказались выше любого человека в Реддинге на две головы и шире в плечах – настоящие гиганты.

Несмотря на зрелый возраст, они не растеряли в осанке и мускулатуре, их скулы были четко очерчены, седые головы коротко выбриты, подбородки выпирали вперед. Хорошо слаженные и горделивые, они задрали головы, щурясь от солнца, на их лицах читалось презрение и брезгливость. Люди кричали на них, но те не обращали на ругань никакого внимания.

На меня анклавовцы произвели неизгладимое впечатление, до сих пор холодок пробегает по коже, когда я думаю о них. Эти пришельцы напоминали актеров из довоенных фильмов, словно они прибыли к нам из далекого прошлого на машине времени. Выглядели они инородно. Помню мысль, которая тогда пробежала в моем сознании. Я подумал: «они не считают нас за людей».

Как бы то ни было, мне предстояло с ними поговорить. И у меня получилось.

Мой текст спровоцировал настоящую бойню. Первую войну Новой Калифорнийской Республики. С регулярной армией, диверсиями рейнджеров. Гибелью гражданских.

Но не буду забегать вперед.

Помню то раннее утро после интервью, когда солнце еще не взошло. Я не мог уснуть. Из головы не выходил слова офицера Анклава. Не способный сомкнуть глаз, я в итоге сел расшифровывать аудиодорожку.

Пожилых солдат признали виновными – их ожидала казнь путем повешения на центральной улице. А до тех пор им полагалась тюрьма. Ночью я пробрался к их камерам, подкупив полицейского на страже пачкой долларов. Он отвел мне полчаса (я просил час). Впрочем, мне хватило десяти минут.

Я нашел камеру, постучал по решетке. Представился, попросил поговорить со мной, включил диктофон.

– Мое имя Мартин Чейни, я журналист. Могу ли я узнать ваше имя?

Бобины закрутились, и под еле слышный скрип пленки я услышал тяжелые шаги. Из густой темноты ко мне вышел огромный человек. Он приближался медленно и ровно, словно призрак, и хотя нас и отделяла железная дверь, я испугался за свою жизнь. Уверен: если бы не решетка, он мигом сжал бы мою голову, и она лопнула бы в его огромных пальцах. Я непроизвольно отпрянул.

– Боишься меня? – голос старого солдата не выдавал его возраста, он звучал звонко, а слова ритмично отчеканивались, как под прессом фабричного станка. – У тебя нет имени. Забудь этот вздор. Имя есть у меня и моих друзей, потому что я настоящий человек и вожу дружбу только с людьми. А ты не человек, ты человеческий выродок, испражнение эволюции, деградант, опустившийся до уровня питекантропов.

Запомни, собака не может дать себе имя, и корова не может дать себе имя. Звери могут только отзываться на клички, которые дал им человек. Я буду называть тебя Кроликом. Потому что ты жалок, ты домашний зверек. Ты меня понял?

Мне ничего не оставалось, кроме как согласится с солдатом. Я пришел не спорить с ним, а внимательно слушать и записывать. Вместо злости я ощущал радость, ведь интервью началось эффектно и шло хорошо. Анклавовец говорил сам, словно давно хотел выговориться.

— Хорошо, Кролик. – Старик схватился за решетку железной двери, его указательный палец выпрямился и указал мне в переносицу. – Запомни, ты не человек. Я не просто верю в это – нет, дружок, я это точно знаю. Я видел гены твоего племени, я ковырялся в ваших черепах, мерил линейкой ваши извилины. Мы с вами разные.

Вы не заслуживаете жить, вы позорите наш некогда великий род. Вы прожили сотни лет на отравленной земле. Военные вирусы и радиация низвели человека до такой твари, как ты. Ты знаешь тригонометрию? Разбираешься в поэзии? Знаешь ли ты текст американской конституции? Когда подписана Декларация о независимости?

Не знаешь? Я не удивлен. Куда тебе до истории нашей державы. Тебе это не интересно. Навряд ли ты пришел сюда за лекцией – я тебя насквозь вижу, тварь, ты здесь ради славы и денег, да? Это все, что волнует тебя. Посмотри на себя. Ты мелкий срущий под себя звереныш. Низкорослый и тупорылый мутант. Я лично топил таких как ты в плазменных печах Наварро. На моем счету три сотни убитых выродков и очень жаль, что нам не удалось убить вас всех.

Солдат Анклава процеживал слова сквозь зубы, я никогда не ощущал такой животной злобы. Страх, поначалу бравший надо мной верх, улетучился – с каждым словом старика во мне разгоралась ответная ненависть, словно я оказался на другой стороне баррикад и от меня зависело, уцелеет ли мой народ.

Впоследствии я передал это чувство своему тексту – и заразил им всю нашу страну.

Однако я сохранил самообладание и задал следующий вопрос.

– Каким образом Анклав собирался убить нас?

– Мы хотели освободить американскую землю от мутантов и приготовили вирус. Нам не хватило пары дней, мы не успели распылить его над Соединенными Штатами Америки. Все твари, некогда бывшие людьми, сразу подохли бы в муках. А потом Анклав вернул бы на эти благословленные земли настоящих людей с неповрежденными генами, чтобы восстановить человеческий род...

Анклавовец замолчал. Последние слова прозвучали тихо и тоскливо. Он разжал пальцы и отвернулся от меня. Я молчал, ожидая продолжения.

– Америка мертва. Мы последние люди на Земле. Завтра вы нас линчуете, и ваша Планета Обезьян окончательно одолеет остатки разумной жизни. Кролик, чем дольше твое племя будет жить, тем уродливее станут ваши потомки. Ты меньше и тупее меня, а твои дети будут тупее и меньше уже самого тебя. Мне настанет конец уже завтра, мартышка, а ты будешь подыхать целое столетие, пока врожденное генетическое уродство не сожрет вас.

– И что нам делать? Неужели нет никакого спасения, лекарства? – подыграл я ему. Но анклавовец только хмыкнул.

– Убей как можно больше мутантов, Кролик. Истреби все, что ты называешь «человечеством». А потом тихо удавись или застрелись. Но не переживай: если у тебя кишка тонка, то мои соратники сделают это за тебя. Анклав еще жив. Запомни: Наварро отомстит. В наших руках такое оружие, которое вам и не снилось.

Вот тебе мой совет. Оставь меня в покое, ты неисправим. Завтра приходи на казнь, я тебе в глаза посмотрю, чтобы ты на весь остаток своей жизни это запомнил. Придешь?

– Да.

– Не проспи.

Утром на казнь пришли, кажется, все жители Реддинга. На высоком помосте в центре города стояли три гиганта, они еле помещались в тесных тюремных робах. Пока шериф зачитывал список их преступлений, палач накидывал веревки на шеи. Последнего слова им сказать не дали.

Я встретился взглядом с анклавовцем, который стоял между своими сослуживцами. Мы смотрели друг на друга, словно целясь из пистолетов. Я смотрел в его глаза и не увел взгляд даже в момент, когда палач дернул рычаг.

Помосты отворились, и военные преступники полетели вниз. Веревки переломили им шеи – хруст рвущихся костей разошелся по Реддингу под бурные овации и радостные крики.

Позже я поговорил с секретарем судьи и узнал некоторые подробности дела. Как выяснилось, их казнили за «Превращение человека в мутанта против его воли». По этому закону уже давным-давно, еще на заре Республики, судили фанатиков из секты Единства.

Солдаты похитили полсотни шахтеров и силой заставили их выкапывать некую разрушенную военную базу, название которой суд держал в секрете. Именно там и хранились запасы довоенного вируса, который планировалось распылить над Республикой.

В ходе раскопок невольники дышали дрянью, стоявшей в воздухе, и в итоге либо умерли, либо превратились в супермутантов. Потеряв память, они разбрелись по миру, сея хаос и разрушение.

В тот злополучный год каждый третий житель Реддинга потерял близкого человека.

Вернувшись домой, я написал несколько объемных статей, включая и интервью, которое пошло в прессу под заголовком «Завещанием офицера Анклава».

Через месяц конгресс принял решение. Рейнджеры нашли уцелевший аванпост Анклава – последнее их пристанище, Наварро. Вскоре туда отправилась армия.

Эта война уже подходит к концу, мы уверенно побеждаем, но потери ужасны. Тысячи наших солдат погибли, еще столько же изувечены. Погибли мирные люди, оказавшиеся под пушками враждующих сторон, и никто не подсчитывал число жертв. Разрушено много последней на Земле техники.

В Республике тем временем продолжаются беспорядки. Люди страдают от паранойи, они ищут шпионов Анклава, доносят друг на друга, то и дело слышна стрельба. Нонконформисты и оппозиционеры не верят официальной версии и укрывают у себя бывших анклавовцев, считая, что те стали жертвами политиков и продажных журналистов.

А тем временем я думаю: виноват ли я? Могла ли история сложиться иначе? Или же война была неизбежна и без моего участия?

Я не знаю ответов. Мне остается только писать дальше – и не забывать о силе печатного слова.