Модок погрузился в тишину. Только железо скрипело на ветру.

Некогда прекрасный городок, полный жизни и гвалта голосов, теперь увядал в нищете. Рынок опустел, поля дичали, дети перестали бегать по нашим улицам. Караванщики иногда заходили в город, но почти не торговали.

Говорят, в нескольких часах пешего пути на север появилась дьявольская ферма, населенная призраками. Там – пышные поля и рыхлая почва, красная от пролитой крови. Вдоль дорог расставлены острые колья с насаженными на них трупами путников. Тела ужасно изувечены.

По ночам между стеблями пшеницы и маиса бродили духи. Они ухаживали за своим цветущим садом, громко плача от боли. Призраки вспоминали ужасы Великой Войны. В лунном свете поблескивали их жуткие силуэты, скрытые в серебристой дымке тумана.

Эту ферму мало кто видел, но знали о ней все. Быстро разошелся слух, что над нами нависло проклятие, и сумасшедшие тотчас стали пророками, возвещающими о скором конце света в отдельно взятом городе. Из Модока несколько месяцев подряд бежали люди. Ушли почти все, способные держать инструмент и обрабатывать поля. Осталась лишь скромная община, едва ли имевшая будущее.

Теперь здесь жили только старики да упрямцы, среди них был и я. Дорога тоже звала меня, но я и думать о ней не мог, потому что больше всего на свете ценил чистоту тела. Куда не пойди – любой город в неделе пути, и на это время о гигиене пришлось бы забыть.

Ужас.

Кожа человека – это полноценный орган, самый пожалуй важный во всем теле. Кожа дышит, осязает, выделяет, регулирует температуру и чего только она еще не делает. Вся кожа усыпана порами, которые представляют собой сложную систему дренажей общей длиной, превышающей 27 миль. Нельзя держать кожу в грязи – это покушение на собственное убийство.

Да, вода в Модоке текла грязная, но я тщательно фильтровал ее, кипятил и остужал. По субботам я выходил на рынок и со словами «я произвожу и продаю мыло» зарабатывал приличные деньги: караванщики охотно покупали бруски из жира кротокрысов и сока кактусов.

Когда-то я даже думал о собственных купальнях, ведь ни один приличный город не может обойтись без них. Но время Модока безвозвратно ушло, и о купальнях пришлось забыть.

Мысли о причинах упадка Модока посетили меня в момент, когда я посмотрел на городской туалет, последний из действующих. Пугала сама идея зайти туда. Я отчаянно боролся с желанием справить нужду в пустыне, но меня вело вперед чувство гражданского долга.

Все оставшиеся в Модоке люди ходили сюда. Опорожняя кишечник, они пополняли запасы нашего основного ресурса: из ям выгребали дерьмо и удобряли им землю. Это было экологически чистое удобрение со сбалансированным составом веществ, полностью пригодное для корней плодоносных растений.

Мы в Модоке называли наши запасы «Желудочным золотом». От «золота» зависел урожай, а от урожая – сама жизнь. Наши ранчо не производили столько браминьего дерьма, чтобы покрыть им все наши бескрайние поля, и потому люди взяли ситуацию в свои руки. То есть в лопаты.

Я вдохнул поглубже, распахнул скрипящую дверь и вошел в удушливую темноту. В нестерпимом смраде жужжали навозные мухи. Воздух казался мне зыбким, осязаемо мерзким. Гиблая мерзость пылью оседала на моих плечах и впитывалась в волосы.

С уходом большинства фермеров поля оказались заброшены, а дерьмо лишилось прежней ценности. Должность главного выгребателя пустовала, и городской сортир пребывал в упадке. Внизу завелась какая-то живность.

По вечерам из черной дыры сортира доносился ни то писк, ни то вой. Люди предпочитали списывать звук на гуляющий по нужникам ветер или собственное воображение, а вот детишки приписали источнику шума рациональное объяснение. Так родилась детская легенда о говнокрысе – гигантском монстре, жившем глубоко под слоем фекалией. Вонючий зверь поедал человеческий кал и воровал ценные вещи, которые жители Модока теряли в бездонных глубинах нечистот.

Я, скажем так, парень не из пугливых, но даже меня истории о говнокрысе заставляли нервничать, а детей они и вовсе пугали до усеру. Ребятишки ходили в пустыню, боясь, что в туалете их задницы откусит говнокрыс, внезапно выскочивший из дырки в полу. Из-за этой нелепой истории пропал мальчик Джонни, сынок местного кожевника Балтаза. Ушел сделать кучу в пустыне и не вернулся. Бедные родители верили, что тот еще жив, но лично я с досадой думал, что мальца погубил радскорпион.

Недавно в Модок пришел бывалый приключенец, который зовет себя Избранным. Странный он был, с его мозгами точно какие-то проблемы. Он пообещал шерифу разобраться с фермой призраков, а несчастному Балтазу дал слово, что отыщет его пропавшего сына.

И я бы сказал, что этот Избранный – хороший малый, если бы не одно «но». Он убедил шерифа, что не возьмется за дело, пока тот не отрежет себе свой же палец! Шериф кухонным ножом отсек фалангу безымянного пальца, чуть ли не рыдая от безысходности, а потом окунул сочащийся кровью обрубок в кетчуп. Избранный уверил его, что именно так заключались сделки в его родных краях. И никто не знает, была ли это злая шутка – или он говорил всерьез.

Я заглянул в бездну дырки на полу и ощутил, как отравляется мой кровь прямой через кожу, впитывавшую местное зловоние.

Стоило мне коснуться пояса, как вдруг второй ремень ослабился, кобура с револьвером отстегнулась. Я попытался ее поймать, но не успел. Рукоять пушки грузно ударилась о половицу, и кобура змейкой укатилась в дырку. Раздался едва заметный плеск.

Черт, мой револьвер тонул в говне! В теперешние времена остаться без оружия намного опаснее, чем отравится кишечными болезнями. Лишившись ствола, человек подписывал себе смертный приговор.

Я хоть и чистюля, но ситуация требовала срочных и самых отчаянных мер. Я крепко схватил засранную доску, отделявшую помещение от выгребной ямы, и убрал ее в сторону, освободив проход вниз. Моя пушка медленно утопала в зловонной трясине. Коричневые волны слегка двигались, танцуя, словно застывший жир от удара ложкой.

Вниз вела железная вертикальная лестница, конец которой скрывался под толщей экскрементов. Лестницу здесь вмонтировали неслучайно, ей пользовались выгребатели.

На раздумья не было времени, я прыгнул – и крепко схватился за лестницу.

Прищурившись, я отправился вниз, в пучины говна. Воздуха не хватало, я задыхался. Глаза слезились.

На гадких ступенях скользили ботинки, руки липли к перекладинам. Дойдя до нижней точки, я исхитрился выгнуть тело так, чтобы дотянуться до кончика ремешка, торчащего над биомассой – у меня уже кружилась голова, мир расплылся в воде соленых слез, и куча дерьма казалась живой, может быть даже разумной формой жизни, явно враждебной ко мне.

Я схватил ремешок кобуры покрепче, подтянул к себе и кольцевым движением кулака накрутил кожаную полоску на запястье. Наружу выглянул револьвер. Сердце радостно подпрыгнуло. Оставалось лишь аккуратно подняться наверх.

Как вдруг, из глубин раздался рык, затем – быстрое чавканье. Кобуру с силой потянуло внутрь трясины. Затем последовал резкий рывок, заставший меня врасплох. Лестница выскользнула из пальцев. Я упал и моментально погрузился в нее, в эту зловонную кучу, в рассадник жужжащей заразы, словно рыба, пойманная на крючок.

Я сделал единственный вдох тошнотворного воздуха, прежде чем с головой исчезнуть во тьме.

Непреодолимая сила тащила меня на дно вязкой массы, сердце билось быстро, легкие скручивались болью. Я понял, что скоро умру и сам стану удобрением для наших полей.

Но что несло меня на глубину? Неужели детские страшилки оказались правдой, и в сортире действительно обитал зловещий поедатель отходов?

Вырваться не получалось: ремень болезненно стягивал руку. Я не мог и пошевелиться, дерьмо давило на меня, как гидравлический пресс. В ушах звенело, легкие норовили взорваться. Я сдался, чувствуя, что теряю сознание. Казалось, я лопну.

Однако вскоре я ощутил небывалую легкость. Это было свободное падение. Миновав несколько футов, я ударился спиной о мокрый камень подземной пещеры. Прокашлявшись, я сплюнул и сквозь зубы процедил холодный воздух с оттенками гниения.

Меня тут же потянуло вперед по каменистым ухабам и острой гальке, рвущей испачканную одежду. За собой я оставил полосу кирпично-кофейного следа – мной рисовали по полу, словно кистью с щедрым слоем коричневого цвета.

В движении я развернулся на живот и поднял голову, увидев перед собой злобную морду гигантского свинокрыса, пасть которого защелкнулась на другом конце моей кобуры. Он тянул ее, как канат, на другом конце которого был я.

Волосы на мускулистом теле зверя сбились в остроконечную прическу, смазанную с бриолиновым блеском. Красные глаза жадно смотрели на меня в темноте, когтистые лапы ненавистно скребли по камню.

Я вновь оказался перед выбором, когда на раздумья не было ни секунды времени. Подскочив, я со всей дури врезал кулаком свинокрыса по носу, выбив на стену слюни вперемешку с жидким калом. Послышался истеричный писк.

Пульсирующая боль растеклась по всему локтю как от удара о бетонную стену. Я вложил в замах столько силы, что кулак повел за собой мое тело: плечи вывернулись, а земля ушла из-под ног. Я снова упал, подбородок треснулся о гальку, и лязгнувшие зубы чуть не перекусили надвое мой язык

Чудовище разжало челюсти, и прокусанный ремень кобуры выпал из длинных и неровных крысиных зубов. Я рывком потянул на себя кобуру – и через мгновение на место револьвера упали лапы свинокрыса. Зверь наступал от меня, и я пятился от него назад, перебирая ногами.

Правая рука – моя ведущая, но именно на нее я намотал ремень. Пришлось действовать левой: я небрежно схватил измазанную нечистотами рукоятку, большим пальцем отщелкнул застежку и вытащил револьвер наружу. Торопливо я пытался взвести курок, но палец дважды соскочил со скользкого металла.

Монстр широко раскрыл пасть, закинув морду к потолку пещеры. Я увидел четыре зуба, каждый из них – длиной с карабин. Свинокрыс легко откусил бы мне голову.

Я хлестнул тварь ремнем по загривку. Говнокрыс сначала отступил, трусливо опустив морду, но страх быстро сменился злобой, когда он понял, что никакого ущерба я ему не нанес. Тогда он тут же кинулся на меня, раскрыв челюсти так широко, словно собирался проглотить меня целиком.

Мои действия подчинились инстинкту. Сам не знаю почему, я зачерпнул с пола горсть говна и метнул его в глотку зверя, которая заслонила весь мир передо мной – я не видел ничего, кроме зубов и шершавого языка.

Снаряд попал точно в цель. Свинокрыс поперхнулся, затряс головой и пробежал прямо надо мной. На момент мне почудилось, что я оказался под копытами стада бешеных браминов. Каким-то чудом ни один коготь не зацепил меня.

Мохнатый гигант метнулся к стене и врезался в нее, трясясь от судорог. Я слышал, грызуны не умеют блевать, а потому зверь мог попросту подавиться и сдохнуть, но тогда эта мысль не пришла мне в голову – ситуация не располагала к построению теорий.

Говнокрыс оглянулся, с его щек стекала пена, в отражении красного глаза я увидел свой искаженный силуэт. Мутант быстро и поверхностно сопел, но не сдавался – он все еще хотел меня убить.

Наконец, у меня получилось взвести курок. Я поднял оружие на линию выстрела. Рука дрожала, ствол гулял ходуном. У меня не было права на ошибку, и я очень надеялся, что никакой механизм не заклинит из-за всепроникающей пакости.

Я не решался выстрелить. Промах означал бы гибель. Свинокрыс, словно почувствовав мою неуверенность, вновь кинулся на меня, и тогда я прочно вжал спусковой крючок в скобу.

Порох взорвался, револьвер громыхнул, барабан прокрутился вокруг оси. Пещера утонула в ослепительной вспышке. Слой дерьма, облепивший раму, разлетелся мелкими ошметками, обнажив блестящий металл.

От громоподобного выстрела мои уши болезненно заложило: шум резонировал от стен и возвращался с утроенной громкостью. Спустя мгновение эхо ушло в глубину подземных ходов, свет сменился полутьмой, а труп зверя распластался прямо у моих ног. Его передние зубы всадились в пол и пробили камень, который разошелся трещинами прямо в дюйме от моего паха. Я опасливо взглянул на мохнатые бока чудовища: живот застыл в положении последнего вдоха.

Говнокрыс, гроза анусов и грязный туалетный вор, был повержен.

Я выдохнул от облегчения и поддался минутной слабости: мышцы расслабились, и я улегся на спину, пытаясь отдышаться. Слух медленно возвращался ко мне, а с ним и осознание случившегося. Я весь измазался в дерьме, кожа перестала дышать: я знал, что без ванны умру от удушья. Человек может прожить с забитыми порами всего два часа. Тошнота подступала, но я держал ее в себе: ни к чему усложнять жизнь лишней драмой.

Вскоре я встал, распутал кобуру и повязал ее на поясе, оставив револьвер в руке наготове.

Оглядевшись, я понял, что не имел ни малейшего понятия куда мне идти. Пещера двоилась и троилась на множество других проходов, каждый из которых тонул во тьме. Дневной свет сюда проникал сквозь редкие щели в стенах и потолке, оттуда же внутрь проникал воздух.

Я попытался вернуться по памяти назад. Мне казалось, надо идти в тот проход, что вел наверх, однако этот путь привел меня в тупик с завалом камней, которые я не смог бы разгрести при всем желании. Я уже развернулся, как вдруг услышал отчетливый шлепок, похожий на удар резиновых подошв о воду. Что-то снова упало в дырку сортира, и на сей раз это – что-то тяжелое. Неужели человек?

Я вплотную подбежал к завалу, чтобы попытаться разглядеть мир по ту сторону камней. В щель между валунов я увидел парня в кожаной куртке поверх сине-желтого комбинезона. Я узнал его – это был Избранный.

Увиденное мне не понравилось: не знаю зачем, но он закладывал динамит на выступе перед завалом, окунувшись по пояс в фекальной трясине. Неужели он понял, что за кучей камней скрыта потайная пещера?

Я застучал кулаками по камням, срываясь на крик в просьбе остановиться. Но он меня не слышал. Или сделал вид, что не слышит.

Поставив бомбу на таймер, Избранный поспешил по лестнице наверх. Я же развернулся и что есть мочи побежал обратно вглубь пещеры. Не успевая повернуть во время крутого виража, я перепрыгнул через труп свинокрыса – и встал как вкопанный. Из темноты на меня смотрела еще пара красных глаз. У говнокрыса был пособник, и он медленно выходил из тени, сопя и цокая когтями.

Я поднял револьвер. Позади раздался взрыв, заставивший пещеру содрогнуться.

Мимо меня пронеслись камни и куски дымящегося дерьма, несколько шипящих ошметков ударились в спину – а через секунду пылающие потоки нечистот сбили меня с ног, я повалился спиной назад и отдался несущей меня силе. Навел ствол на свинокрыса и выстрелил, но промахнулся. Пуля лязгнула по стене, выбив мелкие камни с пылью, а зверь убежал, вновь скрывшись в чернильной темноте. Я вновь взвел курок.

Поток нес меня вперед быстрее, чем мог бежать мутант, и вскоре я его нагнал. Говнокрыс забуксовал, поворачивая свою громоздкую тушу в сторону, и прыгнул в примыкающий проход. Я проводил его взглядом и заметил логово туалетных воров.

За сталагмитами на полу пещеры блестела гора всяких побрякушек, потерянных местными жителями. На этой горе сидел, как дракон, еще один гигантский грызун, прикрывая свою коллекцию лапами. Зрелище оказалось мимолетным: меня быстро унесло дальше.

Я балансировал на гребне волны из говна и мочи, несущейся навстречу стене, об которую меня непременно расплющило бы. Ощутив полную беспомощность, я закрыл глаза и попрощался с жизнью. Однако волна поднялась выше, поток сменил направление, и меня унесло в малоприметную брешь.

Поток усилился, угол круто изменился, и я вновь с ужасом ощутил, как встревоженные пучины погребают меня со всех сторон: руки и ноги захлестнуло, затем утонула грудь. Осталось только лицо, окаймленное бурлящим говном, заполнившим мои уши.

Я хотел кричать, но не мог. Ведь тогда кал проник бы мне в рот.

Все звуки исчезли, я погрузился в полную тьму и тишину. В небытие.

В следующую секунду меня выплюнуло на поверхность. Коричневый фонтан бил яростным ключом, доставая до небес. Мне открылся вид на Модок с высоты птичьего полета.

Я оказался говенной пародией на Икара. Мои крылья быстро сожгло раскаленное пустошное солнце, и гравитация забрала меня обратно вниз.

Полет оказался скоротечным и незаметным, я не успел даже подумать – только выпустил револьвер, совсем забыв о нем из-за страха высоты. Тут же я врезался о землю, кости отозвались хрустом. Взведенный револьвер упал рядом, треснулся о камень и выстрелил: пуля просвистела перед моим носом и срезала деревянную подпорку водосборника летнего душа. На меня вылился водопад болезненно горячей воды. Или это были грезы наяву перед сном?

Я выключился. Как выяснилось позже, на выстрел обратили внимание дети неподалеку, и потому ко мне быстро подоспела помощь.

С тех событий прошло два месяца. Мои кости наконец-то срослись, я снова мог ходить. Пришлось сбрить все волосы, даже брови, чтобы избавиться от запаха. Зато я ощущал чистоту внутри и снаружи.

Все эти дни люди Модока оттирали стены и крыши от кала, разбросанного после взрыва по всему городу. Но это далеко не самые главные новости.

Избранный не только взорвал наш сортир – он еще и отыскал там давно утраченные драгоценности, которые считались украденными. Этим он помирил старых друзей, обвинявших друг друга в воровстве больше десяти лет.

Потом Избранный ушел на злачную ферму призраков и вернулся оттуда с пропавшим мальчиком Джонни. Он принес хорошие новости: оказалось, на ферме жили не призраки, а обычные люди, которые умело отпугивали нежеланных гостей хитрой маскировкой и бутафорными трупами. Они просто хотели жить в спокойствии – и в этом их не обвинишь.

Вскоре мы заключили мир со своими мрачными соседями, и в город стали возвращаться наши прежние жители, а за ними подтянулись и новые. В Модок вернулась жизнь, торговля и будущее.

Дела быстро налаживались, к полям вернулись рабочие.

Пожалуй, один взорванный туалет, отрезанный палец шерифа и мои сломанные кости стоили того.

Я же заканчивал последние приготовления для открытия собственного банного дома. В нем снова появился смысл.