Утро прекрасно: начинается с дрип-кофе и завтрака, приготовленного Пьеро, он большой любитель состряпать блюдо-другое.

Какое счастье жить вот так, без тошнотворной работы, от которой еще пару месяцев назад у Вани сводило живот; утром он подолгу стоял в ванной, смотрел на бледное заспанное лицо в зеркале и, скрюченный, думал: вот-вот вырвет – так осточертело мотаться в модный стеклянный офис корпорации, вечно вносить ненужные правки, держать за зубами обжигающее «Да пошел ты на хуй!» в адрес сучливого начальника, слушать гусиный гвалт коллег, видеть их шмелиное шевеление: попытки начать новые проекты, только чтобы через месяц закрыть, пустые мечты поднять индустрию компьютерных игр с колен, изобрести велосипед заново, придумать гениальные механики и гениальный сценарий – последним Ваня и занимался. В каком дурмане нашел он эту должность, когда уволился с очередной универской подработки, волей каких приторно-сладких слов подписал контракт? Последние полгода чувствовал, как саднит от невидимого ошейника горло, как натерло руки и ноги от незримых кандалов. Уже не знал, что делать – на театр времени совсем не оставалось, и задумка, родившаяся давно, задумка, теперь постепенно реализующаяся, существовала в беспорядочных телефонных заметках и одном компьютером файле, куда Ваня забывал переносить все новые и новые детали, возникавшие спонтанно: за обедом, в метро, в душе.

Теперь – много чего случилось ради этого – контракт давно расторгнут, и по утреннему городу Ваня с Мальвиной спешат в центр, на репетицию. Доезжают неожиданно быстро. Ваня выходит из такси; будто ступил на чужую неизведанную землю, будто под ногами – серая лунная порода. По спине тут же бежит холодок. Опять ощущение слежки, однако вокруг – он оглядывается – никого, никаких таинственных силуэтов, каменных шагов. И все равно Ваня побыстрее проскальзывает за шлагбаум, звонит в дверь, улыбается знакомому охраннику и, пока Мальвина, всегда неспешная, догоняет его, бежит в гримерку, открывает шкаф, куда заранее, предугадав всякое развитие событий, повесил несколько пиджаков и цветных футболок. Переодевается. Его работа – шоу, он не может выйти из образа; где бы он был сейчас, если бы не прислушивался к правилу «с шиком-блеском», особо звучному и убедительному в исполнении короля эстрады, господина стразов, укротителя эпатажа?

Актеры стягиваются позже. Одни, подающие надежды студенты, вбегают запыхавшимися; другие, кто постарше, наоборот, шагают по коридорам лениво, допивая кофе из бумажных стаканчиков, и смеряют всех сонными взглядами – не надевают масок, пусть все видят, как они устали то ли от себя, то ли от окружающих. Ваня здоровается со всеми, широко улыбается. Отвлекается на телефон и строчит: «Доброе утро, зай, надеюсь ты уже проснулась, увидимся, вечер будет красивым», – последнее слово выделяет курсивом. Он научился говорить с Ларисой ее же формулами – понял, какие слова она любит, и начал использовать их чаще, по-разному комбинируя, создавая иллюзию новизны, на деле же вновь и вновь доставал старого кролика с растрепанной шерсткой из шляпы.

Наконец полдень, все в сборе, даже Оля – он уже успел приобнять ее, положив руку на попу, – и они начинают репетицию, третью, пока без большинства костюмов. Ванин «Пер Гюнт» снова оживает, и сам Ваня – как всегда – на миг проваливается в этот сказочный мир, забывая о прагматизме реальности; смотрит с первого ряда, не прерывая никого из актеров – этого им хватило на первой репетиции, – и держит руку на голой коленке Оли. Вот Пер в исполнении кудрявого студента театрального – сколько в нем творческой силы, как он переигрывает, но Ване нравится! – загримированный на манер Джокера, травит байку матери – ее играет Мальвина, – размахивая руками. Вот уже сцена свадьбы, и Пер пытается в шутку похитить Сольвейг, чужую невесту, – ее тоже играет Мальвина. Вот она, главная Ванина находка, – раздвоить мир, заставить одних и тех же выходить на сцену дважды, если не трижды, почти по-булгаковски; так и Пер станет Доврским дедом, хозяином троллей, будет перебегать по сцене с одного места на другое и…

– Все, хватит. – Ваня хлопает в ладоши, широко улыбается. – По-моему, сейчас все было отлично. Давайте выдохнем. Дальше у нас по плану – тролли. Somebody once told me[4]… в смысле, посмотрим, как у нас получится на этот раз.

Он поворачивается к Оле. Она стеклянным взглядом следит за Мальвиной, спрыгивающей со сцены.

– Оль, все в порядке? – Ваня слегка трясет ее за плечо. – Оля?

Реагирует она не сразу. Вздрагивает, хлопает глазами – ресницы кукольные, – поворачивает голову к Ване.

– Да-да-да. – Она потирает веки. – Просто засмотрелась.

– Ну, – довольный Ваня встает, садится на край сцены, свесив ноги. Его место занимает Мальвина – улыбается Оле; в ответ тоже получает робкую улыбку, – в этом я не сомневался. У нас тут собрались такие таланты! Прямо парад-алле непризнанных гениев!

– Да уж, – улыбается Мальвина. – Я все еще не верю, что это выгорело. И что ты доверил мне…

– Для начала, не говори гоп. – Ваня ложится на сцену. Скрещивает руки на груди, говорит как бы в потолок, изучая его: черные балки, индустриальный стиль, храм искусства, построенный на руинах храма труда, бывшего заводского помещения. – Надо, чтобы пришли люди. Без зрителей мы и капустник с вами могли отыграть. Но ладно! Главное, у нас есть и площадка, и декорации, и роскошные костюмы, спасибо, Оль, и шикарные актеры. И деньги, конечно, – не придется топить в унитазе какого-нибудь Лебовски.

– Ну, тут уж ты постарался. – Мальвина разводит руками. – Ноль процентов осуждения! Ну, по крайней мере, не мне тебя судить. Сама была хороша.

– Чш-ш-ш, – шипит Ваня. Снова садится. Замечает, как зажалась Оля: опустила глаза в пол, сомкнула руки в замок. – Не будем об этом, брось. К тому же половина этого, – он раскидывает руки, словно хочет обнять потолок, – благодаря тебе! Мы с Тамарой…

– Так. – Мальвина упирает руки в бока. – Это что еще за Тамара такая, не поняла?!

Смеется. Оля, словно не заметив сказанного, переводит взгляд на Ваню и тонким голосочком добавляет:

– Хочешь сказать, ты совсем не переживаешь?

Ваня молчит. За него отвечает Мальвина:

– Да переживает он. Сам признавался. Просто хорошо делает спокойный вид – и кто из нас еще актер! – Она встает, потягивается. – Уже сросся с этим спектаклем. Я ведь помню, зачем он тебе, Вань, – и даже не думай отнекиваться. Пойду воды попью, ты иссушающе спокоен. Оль, хочешь?

Оля быстро кивает. Уходит, нет, сбегает. Какая непривычная тишина в зрительном зале. Ваня вновь ложится на сцену и закрывает глаза.

Вскоре перерыв подходит к концу. Репетируют новый эпизод, в этот раз – сразу с реквизитом и костюмами: много нюансов, нужно отработать все движения. Кудрявый Пер Гюнт один перед пустым каменным троном – вместо массовки искаженные голоса из-за сцены, саспенс потустороннего, – выкрикивает реплику, в один скачок прыгает к трону, берет с него серый, потасканный, на три размера больше пиджак – купили на барахолке после тщетных попыток сбить цену в чате на «Авито», – надевает, читает реплику уже Доврского деда, повелителя троллей и кобольдов, и вот – еще скачок – вновь, скинув пиджак, играет Пера Гюнта. И так фраза за фразой. Находит сделанную из кусков мусора, от пластиковых бутылок до порванных сторублевок, корону, надевает и мазок за мазком наносит густой бело-серый грим; на знаменитом «Тролль, будь собой доволен!» уже не различить, кто это – подземный король или мечтатель Пер.

Кудрявый первак старается, краснеет, к концу сцены тяжело дышит. Ваня аплодирует. После минуты раздумий очень мягко – сам помнит, каковы на вкус упреки, все равно что удар кулаком тролля, измазанным в ртути и гнилье, – делает пару технических замечаний: тут надо быстрее, ту помедленнее. Так ли чувствовал себя любой бог в первые дни творения? Ваня иногда задается этим вопросом, особенно засыпая рядом с Ларисой, и почему-то верит, что наверняка знает ответ: да, всякому богу знаком азарт творения, он хитрец и весельчак, раблезианский малый, а не угрюмый старец, по-роденовски задумавшийся о вечности.

Два действия они прогоняют за шесть часов – сцены воспроизводятся нелинейно, и мрачные пещерные своды горных троллей сменяются шумной свадьбой, свадьба – вновь хвальбой Пера перед матерью и его выдуманными лесными приключениями. Заканчивают на встрече с женщиной в зеленом – самой старой актрисой; ее, долго упиравшуюся, тоже нашла Мальвина, буквально затолкала к себе домой – тогда еще не было ни Ларисы, ни денег, ни площадки, – пообещав исполнить мечту, хотя надежд давно не осталось за всеми этими «Да куда в вашем возрасте!», «Талант не купишь в супермаркете!», «Ну, детский утренник вы провели бы прекрасно, а большее…». Мальвина – Ваня видит – всегда плачет, видя ее на сцене. Холодна, сурова, чудна – с заплывшим правым глазом и острыми скулами, бледным лицом и усталой улыбкой.

Конец. Они прибираются, вешают огромный серый пиджак на вешалку, расходятся: кто бежит к семье, кто на другую работу, кто – на учебу, досдавать пропущенные зачеты. Ваня сидит на краю сцены – не хочет переодеваться в толстовку, до последнего остается в пиджаке и цветной футболке, – делает пометки в телефоне, поднимает голову, чтобы попрощаться с каждым.

– И как? – спрашивает Мальвина, присев рядом. – Думаешь, мы все-таки готовы?

– Да-да. – Ваня быстро гасит экран. – И да нет. Ну мы-то готовы, еще пара прогонов. А остальное ты и так знаешь. Разболтала меня! Заставила наоткровенничать! Но ноу проблем. Когда есть деньги – все ноу проблем.

– Как будто ты понял это только сегодня. – Она улыбается. – Хотя золотой ключик в руках у тебя уже давно. Ладно, пока. Передавай привет своей мадаме.

Она обнимает его и уходит. Ваня смотрит ей вслед: даже сейчас она идет слишком гармонично, не пошатываясь и не оступаясь, спину держит прямо и почти наверняка – он знает – заговорит с кем-то из их курящих актеров у выхода, засмеется, отрабатывая новые маски: такие носишь, чтобы лучше играть всякое, а не ради выгоды и обмана, ограбления банков чужого доверия. Снимешь – и не признают; не поверят, что такое мог сотворить ты.

Ваня открывает диалог с Ларисой. Думает, что написать, какой мем скинуть, как напомнить о себе, чтобы эффект волшебного зелья не сошел на нет. Чувствует прикосновение к плечу. Его Ваня ждал, можно наконец ехать, терять голову сперва от весеннего воздуха и солнца, золотом оплавленных куполов растекающегося по большому городу, затем от ласковых поцелуев; а дальше – вдвоем растворяться в шуме звонков и сообщений, отскакивающих от горячих тел свинцовыми шариками. В разум этого единого существа – Вани и Оли уже без намека на всякое зеленое белье – не проникнуть: они не помнят ни о нежностях около театральной курилки, ни о такси, ни о косом взгляде водителя, ни о заклинившей двери подъезда в самом центре, во дворике, спрятавшемся за полосой оживленной улицы, ни о зашторенных окнах, ни о валяющейся на полу одежде.

Вот они, тяжело дыша, уже лежат рядом, а лицо Оли по-прежнему в дорогом макияже скромности, как в первые дни знакомства: еще не защитив диплом, она увидела объявления в социальных сетях и пришла, смотря то в пол, то в потолок, то на полки с книгами, но никогда не на Ваню и не на Мальвину; она пришла студенткой, а теперь была выпускницей, она пришла почти дизайнером, а теперь была настоящим мастером, она пришла незнакомкой, а стала Ваниной спутницей по мирам любви и смерти, третьей роковой женщиной в, стало быть, намечающемся божественном споре: одна, могущественная старуха, его опора в бесконечной войне; другая, безучастная к его телу союзница в странствиях; третья, желающая его, отрада в постели. Для первой и третьей припасено по яблоку: блеск их спелости – очарование, сок их сладости – лесть. И лишь вторая сама помогает украсть семена из волшебной рощи, посадить их, напоить урожай солнцем и срезать, отмыть плоды ключевой водой советов и отполировать волшебством поддержки.

Глуп благородный герой – непобедим хитрый.

– Ваня, – шепчет Оля после долгого молчания. Смотрит в потолок.

Другой вздрогнул бы: подумал, вот-вот спросит страшную банальность «Ты меня любишь?», потребует срочного ответа, не выйдет лукавить. Ваня же спокоен. Они договорились после первых, случайных поцелуев в углу Мальвининой квартиры, пока та заняла ванную, – никакой любви и обязательств, только удовольствие; оба согласились – и были таковы.

Но кто первый нарушит договоренность?

– Ваня, – повторяет она. – Только скажи честно, ладно?

– И чего стряслось? – Он поворачивается на бок. Оля все еще смотрит в потолок. – Я тебя обидел?

– Нет, Вань, я о другом. – Оля прикрывает глаза, прежде чем задать вопрос. – Как думаешь, из меня бы получилась актриса?

Не смеяться. Только не смеяться. Не получилась бы – и точка. Нет блеска в глазах, нет смелости, нет умения морочить голову, путать, быть собой и не собой одновременно так, чтобы никто не догадывался, в какой миг это игра, а в какой – реальность.

– Я дурею с этой прикормки! Почему ты вообще об этом задумалась? – Ваня кладет руку на ее обнаженную грудь. Играет в психолога, имитирует неподдельный интерес. Он получает от нее все, а она – все от него. Что еще ей вдруг стало нужно?

– Да просто… я смотрела на Мальвину, и… какая она молодец. Как потрясающе на сцене. И…

Она прерывается. Звонит Ванин телефон на тумбочке, вибрирует на самом краю, еще чуть-чуть, и, быть может, упадет.

– Ответишь? – Оля вновь переводит взгляд на потолок.

– Ничего важного, – отмахивается он. – Никто не может беспокоить меня рядом с тобой.

И телефон, устыдившийся, замолкает.

– В общем, я подумала… как думаешь, я смогла бы сыграть главную роль? В твоем спектакле? Ну, хотя бы на репетиции. Просто попробовать. Это все так здорово… быть на сцене, играть, слушать аплодисменты, выходить на поклоны. Мне кажется…

Что кажется? Что ее полюбят? Что у нее получится? Что она сделает карьеру?

– Что? – вслух Ваня обходится коротким и четким вопросом. Не дожидаясь ответа, целует Олю в губы, чтобы вложить в них нужные слова.

– Не знаю толком. – Она опять прикрывает глаза. – Мне просто очень хочется попробовать. Знаешь, как в детстве, когда разрываешься: и на коньках учиться кататься, и записаться в кружок изо, и на танцы, и на гитаре попробовать поиграть. И я…

Снова звонок. Мелодия и вибрация – настойчивее. Ваня не сводит с Оли взгляд, слишком скоротечно действие волшебного, ядовитого, лукавого поцелуя.

– И папа всегда говорил: у меня бы получилось. Все получилось, за что ни возьмусь! А ему я не могу не верить… Как было бы здорово… – Оля лениво потягивается, не спеша встает, расшторивает окна – вечереет, стрелки циферблатов ускоряются, скоро ночь, а ночь – время Ларисы. Зачем только Ване напомнили о времени суток?

– Ты никогда не говорила о своем отце. – Он садится на край кровати, смотрит на ее обнаженную спину, переводит взгляд на зеленое белье, валяющееся прямо у ее ног. Как много таких оттенков в гардеробе: изумрудные пиджаки, салатовые колготки, туфли из бутыльного стекла, кроссовки из скошенной июньской травы и футболки из загустевшей зеленки.

Ваня и не спросил бы сам – к чему знать о родственниках, о детских мечтах, об оставленных друзьях и умерших питомцах, когда вы просто спите друг с другом? Не спросил бы и потому, что слишком часто слышал от матери о своем отце и всякий раз думал, что о других можно сказать то же самое: мать, особенно после праздников вроде дней рождений и Нового года, когда расходились гости, садилась с рюмкой коньяка и раскатывала отца с такой силой, словно он сидел рядом, словно был не сбежавшем мужем, а политическим противником и вся страна замирала у экранов, желая узнать – кто прав, кто виноват, что делать, как быть? Мать чеканила фразы, скрипела зубами, ударяла кулаком по столу, повторяла – дурноголовый, мямля, игрок, пьяница, безответственный, дьявол, слабак, – а заканчивала, плача, закрыв лицо ладонями, не давая Ване видеть ржавых слез и черной туши, текущих по металлической коже; мычала: «Одиссей, Одиссей, ты куда, Одиссей, от жены, от детей…» Засыпала прямо за столом, а Ваня не осмеливался будить – только повторял ее слова про себя, как стихотворение наизусть накануне сдачи, и, не в силах уснуть, с головой залезал под одеяло, думал: зачем, куда папа сбежал, почему так поступил и сможет ли он полюбить призрака, путешествующего по островам к какой-то чужой Итаке?

Не смог. Но материнскую мантру – старую радиопередачу – запомнил против своей воли.

Сейчас же он слушает Олю и с каждым словом сильнее досадует, что не спросил раньше, подумал, что не получит от нее ничего, кроме секса. Она, сев рядом, закинув ноги ему на колени, говорит о Большом Человеке в мире государственных корпораций: нефть, газ – материи Ване недоступные, таинственные, он и шахтеров-то всегда представлял чумазыми троллями, а их начальство – исполинами в пиджаках. У Большого Человека грубые руки, но нежный взгляд, а заботился он всегда только о двух вещах: о репутации и о единственной дочери, что росла под его присмотром, с меняющимися раз в полгода нянечками, оступившимися, сварившими кашу с комочками или отказавшимися играть в кукольные чаепития. Дочь засыпала под его сказки из большой расписной книги, где героиней всегда становилась девочка Оля: шла-шла себе по дорожке дивного леса, а потом, найдя волшебных друзей и могущественного учителя-колдуна, становилась принцессой, получала королевства. «И все их земельные богатства в придачу», – заканчивал папа сиплым, прокуренным голосом. Куклы вскоре сменились на модные платья и купленные в школе отличные оценки, пусть училась Оля и без того хорошо, только на физкультуре никак не могла залезть на канат, а пузатый физрук боялся сказать лишнее слово, зная, кто щелкнет его по носу, отправит на другой конец света или, того хуже, с хрустом откусит голову и не прикрутит, как кукольный кот-бегемот, обратно. Дальше были электровелосипед, оплаченное обучение на факультете модного вуза и ежемесячные отчисления на карту, но какую бы причудливую форму ни принимала отцовская забота – от походов в ресторан под девизом «У моей принцессы должен быть праздник каждый день» до подарков Олиным ухажерам, которых отец считал достойными своего внимания и ее любви, – ей всегда сопутствовали слова, что, казалось бы, произнесет скорее фея-крестная, а не грубого вида отец с глазами, пожелтевшими от табака и проблем с печенью: «Ты достойна всего самого лучшего, и все у тебя получится».

Оля замолкает. Молчит и Ваня.

– А отец, – начинает Ваня как бы невзначай, – обо мне знает?

– Нет конечно! – Оля смеется вполголоса. – Ты боишься?

– О нет, что ты, зачем бояться таких людей! Мы живем уже не в девяностые.

Их не нужно бояться, добавляет Ваня про себя, такими связями надо пользоваться, если не хочешь вернуться на дно, к ржавым турникам. Впрочем, ему-то что? У него и так все схвачено: есть Мальвина – лучшая актриса и верная подруга, есть Лариса – наивная состоятельная дура. Обойдется и без богатств Олиного отца. С другой стороны… всегда должен быть запасной план, и, кажется, он брезжит на горизонте, просится в руки сам. Вдруг воздушный шарик Ларисиной любви лопнет в самый неподходящий момент – что тогда? Да и не обижать же Олю и ее папу… Всего лишь репетиции! Подурачится пару раз. Чем бы дитя ни тешилось. Да и Мальвина против вряд ли будет.

– Ну а по поводу роли… – Он потягивается, делая вид, будто мысль пришла в голову случайно. – Почему нет? Ты всегда была… артистичной. Когда не скромничала. – Как хорошо, что он научился сладко врать и знает, что лесть, как яд, только крепче после страсти, пока тела еще не остыли; ею можно сокрушить целые королевства, не так ли, герои-любовники столетий? – Так что на правах босса добавлю пару блоков в репетициях, чтобы ты немного поиграла.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Она кидается на Ваню с поцелуями. Но возбуждают его сейчас скорее перспективы, пусть даже смутные: они – золотая руда в сером камне столицы; да, о самом сладком всегда шепчут драгоценные металлы и сверкающие бриллианты. – Я так рада-а-а! И папочка будет так ра-а-а-д! Люблю тебя!

Последнего Ваня предпочитает не слышать.

Она говорит совершенно искренне, не догадываясь о Ваниных планах. Пустить ее на сцену – бессмысленная глупость, однако, однако, однако… Мало ли что эта глупость даст, отказывать не стоит точно, разве не так? На всякий пожарный – так, кажется, говорил профессор-хоббит, Фома неверующий. В него не верующий.

Снова звонок. Ваня извиняется, по кровати перекатывается к тумбочке, хватает телефон – даже не смотрит на номер, – отвечает сурово: «Алло, я немного занят, надеюсь, это что-то срочное…» – и замолкает, застывает валуном, слыша испуганный голос Ларисы, плач Ларисы, мольбы Ларисы. Вскакивает, быстро придумывает новую сказку: матери плохо, она в больнице, срочно надо приехать, а Оля – доверчивая! – ахает, пока Ваня собирается, она знает – с его же слов, – что у матери сдает здоровье; тут он не врет, лишь приукрашивает, ведь он – художник лукавства. Оля не знает о Ларисе – теперь, когда вдруг появился папочка, и не узнает.

Ваня заказывает такси еще в квартире – ее тоже, как выяснилось, подарил папочка – и выбегает из подъезда в весенний вечер, но темнота его – не привычно-нежная и чарующая, обещающая скорую летнюю жару и звездное небо за городом, а пугающая, удушающая, гудроновая; даже горло першит, еще вздох-два – и задохнешься в густых сумерках. И вот опять – будто кто-то наблюдает за каждым его, Вани, шагом, но рядом никого нет, а по спине все равно мурашки. Такси подъезжает быстро. Прежде чем сесть и хлопнуть дверью – кажется, таксист добирался вечность, и призрачный взгляд несуществующего преследователя за это время успел заглянуть в такие глубины Ваниной души, в которые он сам боится посмотреть даже одним глазком, – Ваня слышит далекий смех, скрипучий, неотличимый от шума улицы, будто шины скрипят по асфальту.

В такси – ничего. Тишина. Музыка, шансон, реальность – простая и очевидная.

Тьма расступается перед фонарями и неоновыми вывесками, когда Ваня выходит из такси: розоватые, синеватые, желтоватые, зеленоватые, красноватые, бирюзоватые буквы невротически мигают, хотя, казалось бы, самый центр, здесь не бывает причудливых вывесок-мутантов – может, электричество сбоит, а может, Ванин страх просачивается в реальность, наполняет воздух, собирается в темно-фиолетовые, цвета синяков, тучи. Даже сейчас видно, как они затягивают небо, весенний дождь резок и бескомпромиссен, и прохожие – их ничуть не меньше, чем в любой другой день, только это Ваню успокаивает, – раскрывают зонтики: не пестрые, по обыкновению, от красно-желтых до белых, как в каком-нибудь мюзикле, а черно-серые.

Ваня спешит к галерее – поднимается ветер, взъерошивает волосы, нет времени поправлять, сделает потом, у зеркала, – и, отвлекшись на мигающие буквы названия, на полицейскую машину и курящего рядом товарища начальника – лицо каменное, безучастное, – спотыкается. Обо что? Непонятно. Только миг спустя понимает: его схватили за ногу и держат, не отпускают. Мурашки. Холод. Чего он так боится? Почему с трудом заставляет себя опустить взгляд?

Ничего страшного – просто нищий в бесформенной черной одежде и с глазами-пуговицами – еще один всплеск страха, – хотя нет, это лишь маленькие солнцезащитные очки с круглыми стеклами; да, просто нищий улыбается медными зубами – цветмет не сдает, а жует, нет другого объяснения, – и что-то бормочет. Ваня вслушивается, сам не понимая зачем, – дернуть бы ногой посильнее и пойти прочь, да мягко намекнуть товарищу начальнику, чтобы повнимательнее следил за бездомными. Здесь, в центре, Ваня никогда такой наглости не видел, окраины – другое дело; да, уйти бы, но Ваня вслушивается внимательно, как одинокая пенсионерка в слова телевизионного хироманта, как студентка в предсказания таролога, как холостяк в бормотание привокзальной гадалки: услышишь о семи годах изобилия – рассмеешься и плюнешь судьбе в лицо, услышишь о семи годах несчастий – запрешься дома, завесив все зеркала.

– Прыгай в мой котелок! – сипит нищий. Клацает зубами, свободной рукой поправляет съехавшие на нос очки – есть ли там вообще глаза?! Что за глупости?! – Я делаю из трухлявых людей, как ты, полезные вещи – ложки и пуговицы. Вас таких – миллионы. Полезай-полезай, др-р-ружок, а не то узнаешь, кто шагает за тобой по пятам!

Слова обжигают. Почему? Почему бессвязный бред вдруг так пугает, будто вот она, могила, прямо перед ним, вся в неоновых огнях, и на ней уже пляшут, дергаются в конвульсиях святого Витта? Руки холодеют. Ваня вырывается из хватки нищего – он больше и не держит – и бежит ко входу в галерею, не отвлекаясь на товарища начальника, беззаботно курящего. Замирает только у зеркала в гардеробе – поправляет волосы, глядит на испуганное лицо, пытается улыбнуться отражению. Глупо! Но, увидев собственные, будто почерневшие от страха глаза, понимает, что его так испугало – он ведь слышал эти слова уже десяток раз, сперва в постановках, которые отсматривал, готовя собственную, потом – со сцены на репетициях. Это что, пранк?

Он знает – нет. Но верит – да.

Сейчас надо решать другие проблемы.

Какая-то «Ночь в музее» или полнометражка про «Скуби-Ду», которую крестная подарила ему на CD-диске, и он влюбился в историю об ограблении музея и оживающих монстрах. В главном зале – тут три этажа, самый большой на втором, на первом – малютка с сувенирным магазином, а на третьем – мультимедиа-центр, – стоит Лариса, заплаканная, но непоколебимая, в любимом черном пиджаке с серебристыми стразами; черный, говорит, ее стройнит. Вслух Ваня никогда не соглашается, но в одежде любит Ларису больше, чем без, хотя вечно приходится делать вид, что и так, и так – одинаково. Рядом, на скамеечке для посетителей, сидит еще один товарищ начальник: записывает что-то в блокнот, иногда кивает и басит, успокаивая Ларису, срывающуюся на слезы, «ну-ну-ну»…

Вокруг – хаос: стекла разбиты, их осколки смешаны с осколками миниатюрных скульптур, картины порваны – по нордическим пейзажам, угадывающимся в клочках холстов, словно полоснули когтями; лучше бы забрызгали все супом, лучше бы приклеили себя к стенам – не веяло бы холодным страхом от каждого уничтоженного экспоната; не кричали бы мертвецы, не молили бы о помощи неслышимо, но ощутимо. «Еб вашу мать, – думает Ваня, даже внутренний голос дрожит, – ну почему именно сейчас? Как не вовремя, а!»

Лариса замечает его. С криком «Ваня!» бросается на шею, плачет, бормочет «Ну вот, никакой выставки, вообще больше ничего», а он нехотя гладит ее по голове, успокаивает все тем же «ну-ну-ну» и, желая побыстрее выбраться из объятий, отстраняется, протягивает цветной платок из кармана пиджака. Она вытирает слезы – тушь растеклась, помада смазалась; выглядит старше. Товарищ начальник откашливается, требуя внимания и по просьбе Вани – он кое-как смог вернуть себе чарующий медовый голос, волшебную флейту, меняющую тональность в зависимости от собеседника, резонирующую с музыкой чужих помыслов, – рассказывает о случившемся.

Рассказ ясности не прибавляет: вроде кража, а вроде нет, ничего ценного не вынесли; вроде вандализм, а вроде и нет, это же не игра на публику, смысл залезать сюда до открытия выставки и все громить; следы вроде есть, а вроде и нет – сигнализация не сработала, никаких отпечатков на полу, пальчики они проверят, камеры барахлят. Конечно, товарищ начальник спрашивает Ваню, где был, что делал. Ваня играет в раздражение – пусть быстрее отстанут; пересказывает события дня, опуская лишнее, не предназначенное для Ларисиных ушей, вспоминает и нищего у входа, просит разобраться, в ответ получает «да-да-да».

– Ну что ж, – заключает товарищ начальник, наконец захлопнув блокнот. – Будем разбираться. А пока, ну вы и без меня догадаетесь, приберитесь тут. И закройте вашу галерею. Будем, значит, разбираться.

– Конечно. – Больше Лариса слов не находит. Берет Ваню за руку – ладонь липкая, яркий маникюр вот-вот стечет, оставив зеленую метку. После долгой паузы, когда товарищ начальник, кивнув, уходит, Лариса продолжает, обращаясь непонятно к кому: – Но как же выставка… мы должны были открываться на выходных! Как же так, Ваня, как же так…

– Поехали домой. – Ваня вкладывает в голос столько сочувствия, сколько может. Какая, к дьяволу, выставка, когда теперь спектакль под угрозой? Лариса подвержена смене настроений – если даже легкая осенняя меланхолия может ее подкосить, сделать угрюмой, несговорчивой, не желающей любви и, как следствие, с трудом дающей денег, то что произойдет сейчас? – Надо отдохнуть. Прийти в себя. Остальное – потом.

– Да. – Она вновь вытирает слезы цветным платком.

Ваня помогает Ларисе спуститься в холл – словно ведет древнюю старуху, за которой согласился ухаживать, лишь бы получить квартирку, сюжет какого-нибудь дешевого сериала: но все было не так, и Ваня вспоминает их первую встречу в этой галерее почти полгода назад; встречу, избавившую его от оков ненавистной работы.