Ваня казался мне ребенком – особенно в минуты отчаяния, когда переставал глянцево улыбаться, смотреть глаза в глаза и острить, отвечал хмуро и односложно. Таким я его впервые и увидела в сквере около универа – он, правда, об этом не знает. Думала, не замечу, спешила посплетничать с подружками, обсудить, кого позвали в сериал, кого – в спектакль, кто воспользовался древним безотказным обычаем «через постель», а кому просто повезло. Но заметила – сидел, как мишка с оторванной лапой, так и хотелось пристроиться рядом, погладить по голове, предложить конфетку, позвать в парк аттракционов. Не говори о нем на старших курсах – мол, пришел какой-то первак-выскочка на режиссуру, на чужое мнение ему плевать, ничего, поучится, поутихнет, – подумала бы, что его так и зовут, Мишка. Паддингтон, скучающий по тостам с мармеладом.

Вечер с девчонками тогда не задался. Надо было поддаться мимолетному жалостливому желанию и остаться на скамейке с Ваней, а не выслушивать, как одна получила главную роль в новом сериале от «Кинопоиска» вместе с кудрявыми мальчиками, по которым сходят с ума все школьницы; как другую позвали в премьерную постановку на зарубежной сцене, три месяца репетиций – и гудбай, раша, гудбай; а еще у одной нарисовалась возможность спеть в мюзикле – просто так совпало, мило поболтала с молодым режиссером, построила глазки, позволила обхватить за талию, вызывать такси, обменялась телефонами. И только я молчала. Нечего было рассказывать.

Мне не везло – может, из-за проклятия мачехи, сложенного из простецких слов, никаких крибли-крабли-бумс: «Актриса – все равно что прошмандовка, какая это тебе профессия!» А может, просто монета моя была из затонувших сундуков испанского золота, несчастливая – всегда выпадала решка, или, как сказали бы англичане, хвост. Я бы называла как есть – жопой. Я бегала по кастингам, но получала либо сухие отказы, либо пугающую тишину в ответ; я разбивала голову об учебу, выслушивала похвалы от преподавателей, да только хватало их лишь на грамоты, бесполезные, как за школьного «Русского медвежонка». Конечно! Молодец-то одна Мальвина, но знакомым мы нашепчем про кого-нибудь другого. У кого личико помилее, камера такое любит. Или кто пришел в юбке покороче.

Как-то я решила: пора идти на радикальные меры. И познакомилась с ним, с Карабасом, как знакомятся со всеми мужиками-идиотами – в баре, под неоновым свечением, за коктейлями, которыми он угощал; спасибо, хоть не старался споить. Он рассказывал о друзьях-продюсерах и приятелях-режиссерах, выбивающих миллионы на новые проекты, ищущих молодых актеров-актрис и прислушивающихся к его советам. Даже не пытался склеить меня. Наверное. А вот я начала встречаться и трахаться с ним только ради роли хотя бы где-то, но каждый раз получала лишь призрачное «потом», «я обсуждаю это», «да-да-да, детка, все будет, надо подождать»; а когда слишком ему надоедала, любовалась оскалом и выслушивала крики. Ему хотя бы хватало мужества извиняться поутру, целовать в щеку. Дальше – все по новой. Вынь да положь секс в кровати, в ванной, у зеркала, на столе, а взамен получи ничего – вулканические сотрясания воздуха.

Мне не везло, да, по-прежнему. На пробах снова и снова говорили, что типаж им не подходит, в театре звали только на камерные постановки – какой-нибудь «Учебник дерзости» на десять человек в зале. Так, сыграла разок Маргариту на сцене: зрителей мало, роль урезана до нескольких фраз. Вложила в них все. Так и было – черная полоса. Пока мы не познакомились с Ваней.

Он первый предложил мне по-настоящему интересную роль: разноплановую, с возможностью вносить свое видение в образ; нет, даже не так – он первый в меня поверил по-настоящему. Первый разглядел талант – я не скромничаю, ведь знаю, что талантлива.

Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу… как там дальше? Все равно его не брошу, потому что он хороший[3]. Думала, Ваню и не брошу – по той же причине. Но после того, что он сделал, бросила. Уже он уронил меня на пол, оторвал лапу, хотя, казалось, обещал сидеть рядом. Красивая картинка, прямо для новой упаковки Love is: два медведя с оторванными лапами, синий и розовый, сидят на скамейке из «Смешариков» и смотрят куда-то вдаль.

Но нет. Не случилось. Поступила ли я жестоко? Да нет. Соразмерно.

А ведь я до сих пор помню, в какой миг решила, что мы – друзья до конца времен, потом будем дружить еще и семьями, хотя Ваня наверняка развелся бы раз пять, а детей навещал бы только по праздникам… Пьеро в тот вечер задержался – часто что-то кодил допоздна, ночевал в офисе, в капсуле для сна, и на следующий день, возвращаясь с красными глазами, шутил, что потерялся в «Матрице», – а я не могла уснуть. Смотрела интервью с Зендеей, мечтая однажды так же говорить с журналистами час, два, три, фанаты готовы смотреть хоть сутками, хоть неделями, хоть месяцами. И кто осудит меня за такие мысли?

Так засмотрелась – не заметила, как время перевалило за полночь, но это ладно; не заметила, как в дверь заколотили – настойчиво и не кулаками будто, а тараном. Выключила видео, затихла, на всякий случай погасила свет – никого нет дома, к кому стучитесь, теремок пуст! – вслушалась. Удары продолжились. Сперва руками, потом – хруст! – словно топором; тогда не поверила.

Вскоре услышала пьяный крик – поверила. Слишком хорошо поверила.

Карабас ломился в дверь: пришел мстить; если не досталась ему – не достанусь никому, это читалось в его взгляде еще в день расставания, когда я сказала: «Не могу так больше, нашла другого, давай разойдемся». Орал: знает – я дома, топор у него что надо, купил только сегодня в хозяйственном за углом и сейчас зарубит им одну непослушную деревянную куклу, щепки сожжет, а пепел развеет по ветру. Я дрожащими руками набрала Пьеро – не отвечал, может, уснул на проклятой работе, – написала, судорожно ждала ответа, пока где-то фоном звучали скрипки из «Психо», смешавшиеся с саундтреком «Сияния». Зачем-то – как дуры-героини сериалов про зомби, полезшие ночью в подвал! – украдкой подошла к двери. Села у стенки, отчего-то думая: станет спокойнее. С чего бы, если здесь, кажется, даже чувствовалось Карабасово дыхание. Такое же горячее, как после его требований – в последние месяцы нашей кукольной любви он именно требовал, не просил, – отдать ему долг за фантомные роли: обещал, обещал, обещал и не давал, только продолжал задирать мне ноги, укладывая свою куколку в разные позы. Даже не придумывал новые отговорки: «потом», «я обсуждаю это», «да-да-да, детка, все будет, надо подождать».

Интересно, подумала тогда, что победит в нем теперь: похоть или ярость? Или все вместе – изнасилует и порубит на кусочки?

В себя меня привел другой крик. Ванин.

Когда удары стихли, я распахнула дверь, выскочила на порог прямо в коротеньких домашних шортах: Ваня стоял над Карабасом, а тот валялся, схватившись за нос, стонал и матерился. Топор валялся рядом. Только увидев меня, Ваня посмотрел на свой окровавленный кулак, на Карабаса, на топор – и упал на колени, зажал ноздри: пошла кровь.

Пока мы ждали полицию – тут же позвонили в двери соседям, заколотили что есть мочи, прося помощи, а ведь они, наверное, подсматривали в глазки, подслушивали, наслаждаясь шоу, – я засовывала Ване в нос смоченные перекисью ватные диски, а он дрожал и всхлипывал, вспоминая своих ржаворуких мальчишек из детства. Говорил: «Блять, сам не знаю, что на меня нашло, встретил бы его в другом месте – убежал бы, сделал бы вид, что не заметил, но увидел прямо у твоего порога, еще с топором, и сам не понял, как замахнулся, вот же, блять, Марс-герой…» Он чуть ли не плакал, а я смеялась – до сих пор не пойму почему: нервное?

И когда приехавшая полиция опрашивала соседей и меня, а потом забирала так и не протрезвевшего Карабаса – не знаю, что с ним стало, но меня он больше не беспокоил, – я чувствовала, как наша с Ваней дружба превращается в нечто физическое, обретает форму, и вот я могу дотронуться до этого туго натянутого между нами каната, услышать еле различимый звон в воздухе. Нет, это была не просто дружба – творческая созависимость. В лучшем из смыслов.

Казалось, мы не можем друг без друга: подающий надежды режиссер и талантливая актриса; оба – с пропастью за спиной, во тьме которой негодуют окружающие, да что там, близкие, стрекочут ночными насекомыми: вернитесь к нам, на дно бездонной пропасти, сядьте у телевизора, ешьте-лежите, занимайтесь нормальным делом.

Ваня оказался ничем не лучше Карабаса.

Я плакала после того, что Ваня сделал, и плакала после того, что в отместку сделала сама. Когда слезы кончились, улыбнулась отражению, накрасилась, сходила на маникюр, в спа, на массаж, вернулась побродить у универа. Села на ту самую скамейку, где увидела Ваню впервые, и задумалась: увидит ли меня кто-нибудь, захочет ли пришить лапу обратно? Стану ли я такой же, как Ваня?

Не стала. Я работала, помогала бедной Оле чем могла, позволяла жизни идти своим чередом, не корчила из себя жертву… и все как-то наладилось. Я снималась в сериалах, не столь громких, зато качественных, где режиссер и сценаристы могли драться с продюсерами за каждую деталь, где мы, актеры, даже самый тяжелый съемочный день – а процессы быстрые, нужно успеть, время утекает, а время – деньги, в том числе и наши, – заканчивали с улыбкой; я приходила на премьерные показы, пила шампанское, давала интервью; я любила Пьеро и заводила новых друзей, даже преподавала в альма-матер – попросили, как тут отказаться?

И среди всей этой кутерьмы совесть нет-нет да и грызла меня за содеянное.

Интересно, грызет ли Ваню?