Ваня пошел с Мальвиной на какую-то модную выставку, посвященную современному переложению сказок. Нарушил привычный распорядок, не стал всю субботу валяться в кровати, приходя в себя, а все воскресенье заниматься пьесой, искать возможности, составлять комбинации: меценаты, кредиторы, арт-фестивали – эх, жалко, сгнила давно «Любимовка»! – отчаявшиеся актеры без работы, полуразорившиеся театральные площадки, обнищавшие мастерские костюмов, – но никак не ловилась в сети золотая рыбка. И там, на выставке, бродя среди иванов-царевичей, нарисованных на манер современных мемов с подписью «Ответь, Волче!», среди водяных, похожих на печальных стариков Маркеса, среди троллей, пьющих водку с лешими в советского вида квартирах, среди змеев горынычей, свернувшихся у мусорных баков, среди домовых и кикимор, покуривающих на загаженных лестничных площадках хрущевок, среди колдуний, сверкающих в свете клубов только-для-девушек, он случайно встретил ее, фею-крестную – крестная, страшное слово, зачем вспоминать его, лунный глаз ярко светит! Лариса – тогда он сказал ей «вы», как еще обращаться к незнакомке? – задела его, неся бокал шампанского: галерея была маленькой, частной, с хорошим освещением; первые дни гостям предлагали напитки – премьерный показ работ молодых художников, как иначе! Так цитировали Ларису онлайн-журналы.

Бокал чуть не разбился. Лариса вовремя поймала его, извинилась.

– Пустяки, – махнул рукой Ваня, нагнулся оттереть шампанское с брюк и рубашки, хотел закончить разговор, но Лариса спросила, указав пальцем на хрущевку в окружении троллей и кикимор, совместный проект художника и фолк-группы.

– Вы так долго смотрите на эту картину. Чем она так приглянулась?

– Здесь на все можно смотреть долго, – улыбнулся Ваня, поправляя черный пиджак, накинутый поверх желтой водолазки. – Люблю такие современные интерпретации. Я сам человек творческий. А вы художница? Раз так интересуетесь.

– Нет! – рассмеялась она. – Куда мне! Всего лишь хозяйка этой галереи.

– Всего лишь! – Ваня хлопнул в ладоши. – Кхм, простите за эмоции!

Укоризненно обернулась пожилая пара, рассматривавшая картины в двух шагах от него. Тогда-то он впервые и почуял аромат выгоды, его ни с чем не спутать, так пахнут долго лежавшие в копилке монеты. Он протянул незнакомке руку:

– Иван, но, если хотите, просто Ваня. А вы?

– Лариса. – Она ответила на рукопожатие. Ладонь была влажной – она, кажется, засмущалась. – А вы, стало быть, художник? Раз человек творческий, как сказали, и интересуетесь.

Ваня рассмеялся – наигранно, вполголоса, чтобы не беспокоить хищного вида пожилую пару:

– Куда мне! Всего лишь театральный режиссер.

– Ох, театр! – Тут непроизвольно голос повысила уже она. – Это была моя вторая догадка. Я так мало в этом понимаю… Простите, надо идти, но давайте как-нибудь… встретимся. Запишете мой телефон?

И Ваня записал. Они распрощались. Наконец вернулась Мальвина, напугав его, – подошла бесшумно с двумя бокалами шампанского и шепнула:

– Не стала отвлекать вас. С каких пор тебя потянуло на дам сорок плюс? Не осуждаю, если что. Нет, ее-то я могу понять…

– Ты что имеешь в виду? У меня тут брюки внулину, между прочим!

– Как – что? Куда делась твоя проницательность? Ты видел, как она на тебя смотрела?

– А, ты про это. – Он заметил, просто не придал значения, но уже звенели первые колокольчики плана. – Так-с, ну тогда, – он взял у Мальвины бокал, чокнулся с ней, – за нашу будущую пьесу! Кажется, теперь, если повезет, все получится.

– Что ты задумал?

– Увидишь.

Он написал ей первым – выждал чуть-чуть ради приличия. Так научил Вечный жид: с женщинами нужно вести себя немного играючи, представлять, будто ты – гастролирующий актер и они приходят поглазеть на тебя, чтобы на сцене увидеть благородного рыцаря, а после, за кулисами или в какой дешевой гостинице, – буйного демона. В детстве он не понял, но запомнил; в юношестве – опробовал на однокурсницах забавы ради: спал с каждой третьей, через месяц меняя на новую, и все оставались довольны, будто играли в куклы, а он был единственным Кеном среди неуклюжих роботов из китайского пластика и плюшевых малышей Грогу.

Действовало на них – подействовало и на Ларису. Вновь подтвердились слова старого библиотекаря: женщина всегда принцесса, запертая в башне. Лариса на первое сообщение Вани ответила почти сразу, будто ждала; может, и вправду ждала, кто разберет мир дребезжащих эсэмэсок и улыбающихся эмоджи. Договорились встретиться на неделе вечером. Она предложила строгий полутемный ресторан. Ваня изучил ее фотографии, подготовился, пришел с букетом роз. Вечером непривычно горячий сентябрьский воздух был дик и глух; Лариса опоздала на десять минут, ужасно извинялась, а он убедил ее – улыбкой, мягким голосом и чуть сонными глазами, – что она вправе немного задерживаться, так даже красивее и романтичнее.

Они пили вино, обычно облегчающее любой разговор и всякое обольщение, но Ваня никогда не думал, что настолько: сперва говорили о выставке и о творчестве, Лариса спрашивала про театр, он – про галерею, но после второго бокала она разоткровенничалась. Алкоголь брал ее быстро. И на Ванино «Простите за такой, может, наглый вопрос, но у вас кто-нибудь есть? Потому что я, кажется, влюбился» Лариса чуть покраснела, потерла руки – маникюр всегда яркий, мстила, как говорила, школьным учительницам, заставлявшим стирать лак прямо на переменах под их строгим мышиным взором, – и расплакалась.

Выдала, кажется, все про свою молодость: как, окончив университет, безуспешно пыталась сразу выбиться в люди; как мечтала получать хорошие деньги за творчество и жить богемную жизнь эмигрантов XX века; как смотрелась в зеркала и представляла себя Незнакомкой Блока, даже слышала в голосах молодых людей, интересовавшихся ею, легкое in vino veritas; как, вообразив, будто создана для мистической любви, а не глупых ухаживаний, бросала то одного, то второго, то третьего и как ворчали на нее родители, называвшие вечной девочкой, живущей в розовом кукольном замке; как, наконец, встретила его, единственного, так похожего на поэта Серебряного века – волей постигать вещи, выше и жизни, и искусства, вместе с ней; как сыграла пышная свадьбу, в подарок получив «Все твое – мое» и на его деньги открыв галерею, только тогда дела пошли в гору; как смотрела на его метаморфозы, ужасные космические превращения, хуже тех, что настигали поэтов в политической ссылке, – он грубел и хотя не бил ее, не кричал, но каменел, холодел, закрывался в себе; как увидела догнавший ее возраст – не считала себя старой – и поняла, что ошиблась в своем единственном – то же шептала и Незнакомка внутри. Они «разошлись, как в море корабли» – пропела тогда Лариса, не устыдилась этой пошлости.

Ее бокал опустел, Ванин же был полон наполовину. После небольшой паузы он рассказал ей о себе – конечно, наврал с три короба: приехал из маленького городка, где никто не понимал его – правда, – отбивался от тиранши-матери, смыслящей только в грубых материях и мечтавшей о его карьере столяром, сантехником или на крайний случай чиновником – ложь в духе русской классики, – поступил в вуз мечты, где отбивался уже от суровых преподавателей – правда, – и всегда мечтал встретить изысканную даму, возвышенную, окутанную чем-то потусторонним и, возможно, чуть старше его – наглая ложь.

– Иных людей возраст красит, как вино, – промурлыкал Ваня, и Ларисе понравилось – он убедился, что она любит красивые пошлости.

Лариса поцеловала Ваню первой. Покраснела, смутилась. Он ответил. Когда провожал ее до точки подачи такси, она поинтересовалась: «Ваня, извините мой вопрос, я и так наговорила вам лишнего, но… сколько вам лет?» Он не соврал. Она улыбнулась: «О чем-то таком и мечтала с тех самых пор. Не веришь?»

Так и началось: встречи, цветы, поцелуи, секс и бесконечные разговоры – как она любила ныть ему о молодых художниках, требовавших славы после первой картины, рассказывать о новых стихах – Ваня ни разу не позволил читать их, находя умелые отговорки, зная, что услышит пошлость, – и изливать душу. Больше секса ей было нужно только внимание. Вскоре Ваня перебрался к ней, а устав, сбегал то к Мальвине – о ней Лариса знала, прониклась ее взглядом на творчество, – то к Оле – Лариса думала, что к друзьям. И все равно снял собственную квартиру на ее деньги – для, как объяснил, творческого уединения; даже не соврал, а она охнула, поцеловала его в щеку и шепнула: «Как я тебя понимаю!»

Лариса думала: они дарят друг другу забытую миром любовь, что восходит к таинствам, к поэзии, в конце концов, к смерти; он знал – она дарит ему деньги, а он взамен – заместо нежности и внимания – дешевую бижутерию, сделанную столь искусно, что не отличишь от подделки.