Луна за окном большая, таращится без стыда – нет, не думать так, иначе придется вновь вспомнить Полифема, одноглазого судью совести, и он вернется, порвет небо, как киноэкран, и шагнет в его жизнь.

– Вань? Все в порядке? – Мальвина трясет его за плечи. – При-хо-ди в се-бя, заколдованная ты принцесса! В тебе литр травяного сбора! Уже спишь?

– Сама такая. Только не давай Пьеро себя расколдовать. – Чай с ромом уже остыл, Ваня так и не притронулся. Хватит. – Кто тогда будет вечно тебя спасать, если не он?

– Ну, Оля, например. – Мальвина берет свою кружку и идет к раковине мыть посуду.

– Шутишь? – Пока Ваня не смотрит в окно, даже есть силы смеяться.

– Да это у тебя беды с башкой, – смех Мальвины слышен даже за шумом воды, – если ты не замечаешь очевидного! Она же в тебя влюблена по уши! Кстати, я тут поймала ее как-то после репетиции: мы разболтались, она вон вообще выдала, что хотела бросить все, перейти в театральный, но досидела там у себя до последнего курса: мол, папочка настоял…

– Соболезную, но не от всего сердца. – Ваня отодвигает свою кружку на край стола.

– Да не можем мы ей соболезновать. – Мальвина выключает воду, вафельным полотенцем вытирает руки. Кладет их на спинку стула за Ваней. – Нас с тобой никто не уговаривал. Только отговаривал. Всю жизнь. Что уж там говорить о настаивании. А ну марш в кровать, все, у тебя лицо бледное, хуже привидения из «Карлсона» – надо было сразу поить тебя Пьеровым чаем, а не травяным.

Спит Ваня, как всегда дома у Мальвины, в минуты необходимого одиночества, на раскладушке. Сперва долго глядит в кухонный потолок – сверху топают и что-то громко обсуждают соседи, шаги их отчего-то каменные, но слишком велика усталость, чтобы беспокоиться, – и наконец засыпает, заранее заведя восемь звонких будильников, чтобы наверняка встать вовремя. Все равно просыпает: снятся ему камни с высеченными человеческими лицами, и далекие северные горы, и маленькие деревушки, и подземные крипты, и желтые глаза, наблюдающие за ним то ли с интересом, то ли с насмешкой.

Наутро Мальвина говорит – он постанывал во сне. А парень Пьеро уточняет: и не поймешь, то ли от наслаждения, то ли от ужаса.