Бегая от разъяренных его остротами ржаворуких мальчишек, Ваня не думал ни о чем. Давал волю инстинктам, падал лицом в грязь, поскальзываясь на лужах, лежал, свернувшись калачиком, пока его били – щадяще, чтобы не влетело от его матери, ее они то ли уважали, то ли боялись; и Ваня возвращался домой весь в синяках, молчал, пока мать не ударяла кулаком по столу, – придумывал небылицы: мол, какое-то чудище его толкнуло, или он засмотрелся на летающую тарелку, или увидел черного пуделя и погнался за ним; придумывал, пока не получал от матери подзатыльник – только тогда сознавался. Она цокала: «Дурында» – и наутро кричала кому-то в телефонную трубку – и чужие взгляды у турников сверкали, наточенные злобой.

В тот день, как обычно, мальчишки гонялись за ним по двору, смеялись на спортивной площадке, перекидывали через него мяч. Что им слова – перышки ничто рядом с кувалдой, им ведь не объяснишь, доказательство одно – ну-ка, вдарь посильнее, ну-ка, подтянись; и сперва Ваня пытался подтянуться, пытался вдарить, а потом просто молчал, смотрел и пинал камни в ожидании сумерек, когда из окон всех позовут домой, а он наконец отправится в театр: матери отдали на работе билеты просто так, и она согласилась.

Ваня задыхался от парфюма и коньяка, от колючего воротника свитера, от маминых причитаний: «Сиди на месте ровно, не задавай вопросов, просто смотри, остальное потом, а то никогда больше не пойдем в театр»; он послушался. Спектакль – это был «Недоросль» – смотрел как загипнотизированный, и когда актеры кланялись, а зал хлопал, Ваня плакал, побыстрее вытирал слезы, пока мать не увидела. Как так вышло – на сцене лгут, и все радуются, специально приходят насладиться профессиональным враньем, и никто не ставит за это в угол, не запрещает гулять вечером, не лишает новой игрушки. Он, Ваня, тоже так хотел и, зачем-то рассказывая об этом мальчишкам – снова турник, снова мяч отскакивает от асфальта, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, – в ответ получал: «Да херня, это все делают вид, что это круто; кто туда ходит, только пузатые дядьки и очкарики? Не нужны твои россказни никому. Хоть в телик залезь – не нужны, понял?» И под гогот мяч летел в него – но он уже знал эту жестокую игру.

С матерью в театр он больше не ходил. Кружил возле нее акулой и намекал: вот бы сходить еще, ведь вон те, ведь вон эти, и когда он вырастет… «Когда ты вырастешь, – перебивала мать, – проблем на мою голову свалится только больше. Иди займись делом, телевизор хоть посмотри – нечего задыхаться запахами надушенных мымр на жестких креслах, еще и три часа, даже бутербродиков не сделать». Ваня стал цепляться за другие возможности.

Однажды он сидел на скрипучих качелях, думал. Хотелось есть, в животе урчало беспощадно, но он не собирался домой. Подошел местный очкарик из параллельного класса: хиленький, вечно в растянутой одежде, которую донашивал за старшим братом, между прочим, говорила его мама, задирая острый нос, столичным кадетом. Тумаков получал больше, чем Ваня, почти ни с кем не общался – сидел, уткнувшись в книги, медленно перелистывал страницы, поправлял очки; или вытаскивал их из туалета – как везло. Он подсел к Ване и прошептал: «Слышал, ты в театр сходил. Тут такое дело…»

Очкарик рассказал Ване: мол, отец с матерью купили билеты на какой-то спектакль, но отец заболел, а мать отказалась идти одна, вот и попросили его узнать – вдруг кто из друзей захочет со своими семьями сходить? Глаза Вани, наверное, засверкали – так, будто услышал сказку о древнем сокровище, закопанном, оказывается, во дворе, всего-то и остается найти лопату… Ваня схватил очкарика за плечи, сказал: «Отдавай! Чего медлишь!» Задрожавший очкарик полез в карманы, побледнел, промямлил: «Забыл… Забыл! Зайдешь в квартиру? Сразу и покажу маме, кому отдал, она хоть порадуется…» Ваня вскочил и, подгоняя очкарика, пошел за ним, уже представляя яркий свет, и запахи духов, и ловко врущих актеров… Они толкнули тяжелую дверь подъезда, поднялись на четвертый этаж, но так и не дошли ни до какой квартиры: на лестничной площадке ржаворукие мальчишки поставили подножку. С криками «Вот придурок!» побили его, а потом, усадив к стенке, помахали перед носом двумя билетами – настоящими, Ваня не сомневался, видел даже плывущим взглядом, – и порвали их, бросили. Ваня кинулся собирать обрывки – мальчишки засмеялись. Громче всех – очкарик, которому те, уходя, пожали руку со словами: «Другое дело! Ну мужик!»

Ваня, в синяках и с засохшей под носом кровью, вернулся домой. Под громогласное молчание матери пообедал горячими, обжигающими пельменями, наврал, что упал и споткнулся, отправился в угол под холодное «Всыпала бы тебе ремня, да надоело» и долго слушал ее крики в телефонную трубку. Опять эти крики, ни к чему не приводящие.

Студентом уже он, как предатель-очкарик, пытался что-то доказать нафталиновым старикам своего режиссерского факультета, новым обидчикам, бьющим словами сильнее, чем ржавыми кулаками. Твердил, что театр – это подлинная метафизика, театр – нечто большее, чем джинсы и модненькие пиджаки вместо камзолов и фраков на героях Шекспира, Грибоедова и Мольера. Прогуливал невыносимые пары, сбегал на спектакли по Маркесу, шедшие по двенадцать часов с обедом, и думал, как бы обставить все так, чтобы мэтры-брахиозавры убедились в его правоте, не выкинув после первой сессии. Учеба – мечта, ради которой он сбежал из застывшего во времени городка, полного каменных лиц и заводных сердец, – разочаровала. Вместо домашних заданий Ваня обдумывал план: план, требующий минимальных затрат, план, работающий по гениальной формуле Великого комбинатора «Идеи наши – бензин ваш», план, способный показать всем его если не гениальность – не так был Ваня глуп, чтобы абсолютно уверовать в нее даже в горячие студенческие годы, – то исключительность.

Из комнаты общежития – шумной, полной трухлявых надежд, беспокоящих больше марша кухонных тараканов, – он спешил в кофейни, где лучше думалось, где можно было подслушивать, подглядывать и искать-искать-искать идеи. Однажды забрел в эту, с забавным названием «Одиссея Одиссея» – признанное место студенческой силы. Подслушал и ее, Мальвинину, на первый взгляд пустую болтовню с подружкой по телефону: всю ночь проплакала, потому что ей опять наговорили гадостей, хочет наконец найти парня, с которым будет проще выбивать хорошие роли на сцене и в сериалах. Вот бы свалился на голову этот принц турецкого Голливуда, постучался бы в ее дверь; она ведь так старалась поступить, еле сдала первую сессию, обошлась без коротких юбок холодным декабрем, в отличие от других девочек, а вот кудрявым мальчикам-то просто-напросто везло, их было мало, их все любили, им пророчили звездное будущее, кому-то – эмиграцию и международные роли, чтобы и там знали наших, не Юрой Борисовым единым! Дослушав весь разговор – заказанный чай давно остыл, – Ваня выждал несколько минут, извинился и, сев рядом, заговорил о театре, спросил, где она учится. Оказалось, там же. На два курса старше. На актерском.

Так и проговорили почти до закрытия кофейни. Несмотря на мороз, догуляли до дальнего метро, подивились вновь не чищенным улицам, отогрелись у турникетов и попрощались у ее подъезда, обменявшись номерами, – Мальвина поправила тогда еще купоросно-синие волосы и скрылась за железной дверью пятиэтажной сталинки.

Идя обратно к метро в темноте, в полном одиночестве, Ваня понял: о такой актрисе он всегда мечтал; с такой актрисой даже самое пустое станет вековечным – она будет гнуть свое, играть, как ей видится, и прислушиваться только к таким же непреклонным, еще издалека сверкающим индивидуальностью. Ваня думал, их, молоденьких актрис, интересует только секс, так и собирался заманивать в свои грядущие постановки – ах, как много копошилось в голове идей, побольше, чем тараканов на обещанной кухне! Теперь осекся. По глазам увидел – Мальвина не такая. Язык немел – не смог бы ей такого даже предложить.

И никогда не думал, что сам сможет вот так: просто дружить с девушкой, без намека на интим – ни в словах, ни во взгляде, ни в мыслях.

На втором курсе их препод, любивший, как говорили старшаки, выпендриться и похожий на хоббита – низенький, пухлый, добродушный, – сказал, что экзамен пройдет в новом формате. Надо будет подготовить один-два этюда, основой может быть любой текст: придуманный самостоятельно скетч, пелевинский рассказ или чеховская пьеса, никаких ограничений: «Поступили в творческий вуз – вот и творите что хотите». Ваня загорелся – зачем останавливаться на малом, когда можно утереть всем нос?

После пар он подкараулил Мальвину, в том году выпускавшуюся, прислонился к дверному косяку, дождался, пока она выйдет с последней пары, рукой преградил ей путь и присвистнул: «Слышь, девчонка, хочешь сыграть в спектакле?» Первые минут пять она смеялась и отшучивалась, что, мол, ей надо быть его сутенершей, а не наоборот; позже наконец выслушала – и тоже загорелась. Уже сама подкарауливала студентов-актеров с младших курсов, амбициозных, неперегоревших, и зазывала участвовать в Ваниной авантюре.

– Я дурею с этой прикормки! – воскликнул он, узнав, сколько людей согласилось.

Десять человек. Значит, все получится – мини-спектакль, на котором профессор будет сидеть с удивленным лицом; может, его так и заклинит до конца жизни, а все однокурсники – как их, скучных и бездарных, хвалили преподы! – обмочат штанишки. Ваня решил устроить небольшое попурри, объединить фрагменты любимых пьес: собрал всех в «Одиссее Одиссея» и, держа в руке пирожок, как знамя, расписал все в красках – они зададут такого жара, что по рекомендациям их хоббита всех тут же позовут в лучшие театры города, а кого-то будет ждать кинокарьера! Под конец Ваня запрыгнул за стол, гаркнув прочитанное где-то: «Так победим!» Ему восторженно зааплодировали – большего он не желал. И только Мальвина ответила хитрой улыбкой.

Ваня решил идти ва-банк. Создать красочную, обворожительную химеру, своей творческой непристойностью достойную сцены «Мулен Руж»: попурри из «Буратино», «Пер Гюнта» и «Одиссея». Когда Мальвина, прыснув, спросила, откуда такой наборчик, Ваня объяснил: первого смотрел в детстве, да и сама она подлила масла в огонь как с Мальвиной не поставить «Буратино»; второй, ясное дело, был слишком близок к сердцу; а третий… Третий настиг его неожиданно, черноморским штормом – когда в детстве довел мать разбитыми коленями, треснувшим во дворе окном, очередным враньем, выслушал ее гневную речь – сплошь пулеметная очередь – и запомнил финальное, сказанное с подзатыльником: «Будешь как твой папка, наверное. Эгоистом, каких поискать. Одиссей – сбежал от жены, от детей. Козел». На вопрос «А кто такой этот Одиссей, мам?» он получил еще подзатыльник. Не сдался – спросил всезнающего библиотекаря, с хитрым прищуром штампующего книги и щелкавшего соленые фисташки так, будто они – золотые монетки, и вот он, жадный черт, проверяет их подлинность.

– Ну, – расхохотался библиотекарь и закашлялся, Ваня готов был поклясться, сажей. – Это путешественник. Бесстрашный такой! Всем врет и не краснеет – только так живым до дома и добирается. Только дома-то…

– Я тоже так хочу! – Ваня даже вскочил со стула. Библиотекарь выронил штамп, отшатнулся. – Тоже хочу быть таким, когда вырасту! Врать и путешествовать! И быть свободным! И побеждать пиратов!

– Но-но-но, – закряхтел черт-библиотекарь. Зацокал копытами, скрылся где-то в лабиринте шагов, вернулся с книжкой. – Аккуратнее со словами. Кто знает, что сбудется? Лучше почитай вот. А потом говори.

Прочитать у Вани не получилось – не понял и половины слов, расстроился, зашвырнул куда-то книжку и больше не трогал. Однажды в гости приехала крестная, десятая вода на киселе, вечно привозившая подарки или звонившая поболтать с безучастной матерью. Подобрала пыльный томик, спросила: «Это твое?» Ваня неохотно признался. Она улыбнулась, а на следующий день – уже уезжала – принесла диск с «Приключениями Одиссея». И Ваня пропал – влюбился в героя-ловкача. Строил из подушек пещеру ужаснувшего и запомнившегося не меньше Полифема, а потом с рыком разрушал ее. Так и говорил, когда его спрашивали, кем он мечтает стать, – Одиссеем. Взрослые смеялись. Мать хмурилась. В старших классах Ваня нашел библиотечную книгу, которую так и забыл вернуть. Прочитал – с трудом, но с интересом.

Мальвину ответ устроил. «Мог бы и покороче, – сказала она. – А то получилась прямо исповедь!»

Репетировали они всего дважды: пьяный от эйфории Ваня не видел грубых швов и неточностей, не чувствовал, как кусочки разных историй разваливаются, не умел искать общие знаменатели, не слышал шепотков «Один выпендреж, нас засмеют» и не обращал внимания на тревоги Мальвины, на ее «Ничего не клеится». Просто хотел громко, ярко, с фанфарами. Уже после первой репетиции Ваня назначил дату спектакля-экзамена, разослал приглашения по общим чатам и, конечно, отправил лично профессору. Тот промолчал. В чатах написали: «Ну пиздец ты выпендрежник. Чем удивишь на этот раз?»

– Вань, – Мальвина поймала его после финальной репетиции, когда все разбежались, – дурацкая вышла затея. Нет, точнее, затея замечательная, я за все годы учебы, не то чтобы их сильно больше твоих набежало, такого не вспомню. Но исполнение будет…

– Исполнение будет что надо, – отрезал Ваня. – Сама потом скажешь: зря быканула, прости, зря!

– Вань, но…

– Не надо! Все, извини, я хочу еще позвонить.

– Надеюсь, – рассмеялась она, – ты прессу хочешь позвать?

– Нет. Ну пока – нет. Мне же не настолько пора в дурку! Так надо.

Сил сказать: «Хочу позвонить домой» – у него не хватило. Ушел в туалет, заперся в кабинке, ждал, слушал гудки – мать взяла трубку с третьего раза. Проворчала: «Что на этот раз случилось?», хотя какой мог быть «тот раз» – неясно, до этого он поздравлял ее с Восьмым марта и вот теперь звонил летом, чтобы…

– Да ничего, – вздохнул Ваня. – Мам, приедешь ко мне на спектакль? Ученический, но премьерный. Во вторник. Еще целые выходные впереди. Я могу купить билеты…

Он услышал ответ до того, как она открыла рот.

– Спектакль-шмектакль. – Голоса из телевизора, до того звучавшие фоном, стали громче: она прибавила звук. – Чему вас там вообще научат в этом творческом вузе? Сплошные пижоны и бездельники, а ты мог бы…

Он сам повесил трубку. Гудки – горькие капли валокордина.

Во вторник, в день экзаменационного спектакля, все пошло не так еще до начала: полупустой зал, профессор и пара одногруппников-отличников, умевших разве только зубрить; пьяные актеры-первокурсники, решившие, как признавались потом, за кулисами, так, бахнуть для храбрости; забытые прямо на сцене слова и его, Ванины, красные щеки – одна только Мальвина с каким-то худощавым мальчиком сыграли этюд Мальвины и Буратино так чудесно, что даже Ваня захлопал – и раскраснелся еще сильнее, не услышав чужих аплодисментов.

В конце его хватило только на тихое «блядь».

– Иван… – Профессор-хоббит подсел к нему на первый ряд. Положил руки себе на колени, замолчал. Часть актеров разбежалась, остальные с любопытством выглядывали из-за кулис, носы – крысиные мордочки. – Зачет я вам, конечно, поставлю. Вы амбициозны. Это хорошо, да! Только задумайтесь над двумя вещами: хватает ли у вас таланта и опыта. И того, и того можно набраться. – Профессор встал, поправил пиджак. – А вот так, с первого раза, Иван, ничего не получается. Тем более при таком, кхм, размахе. Дам непрошеный совет, но вы не обижайтесь. Разлад в творчестве обычно от разлада в жизни. Займитесь вторым. Остальное образуется.

И он ушел. А Ваня сидел, смотрел на пустую сцену – крысиные мордочки больше не торчали, – поворачивал голову и думал: вот сюда, на первый ряд, по правую руку от себя должен был посадить мать, а по левую – профессора, но всю постановку тот ютился на последнем ряду, словно заранее знал: провал, грядет провал!

Ваню потянула за руку Мальвина: явилась, как театральное привидение, вывела на улицу – в теплый летний вечер, в беспамятстве посадила в такси и отвезла в центр, благо ехали всего минут десять. Подвела к набережной, остановилась.

– Вот, смотри, только скажи, если захочешь проблеваться. – Она встала рядом. Тоже смотрела на черную воду. – Вода успокаивает, мне мачеха говорила. Единственное правильное и полезное, на что ее хватило за всю жизнь. Закурила бы сейчас, так в тему! Если бы курила. И ты не куришь – салага.

Она и не курила – начала после выпуска.

А Ваня смотрел, только не на воду, а на отражение медово-желтой полной луны. Перевел взгляд на небо – вздрогнул: этот карающий глаз подмигнул, напомнил о прошлом, о ржаворуких мальчишках, о матери и о крестной; подмигнул – и устыдил.