Ваня не любил ее, десятой воды на киселе, фальцет, смешанный с шебаршением полиэтиленовых пакетов, в которых она, появляясь внезапно, как неправильная Мэри Поппинс, привозила подарки – то игрушки, каких в их городке не было, то книжки с позолотой и цветными иллюстрациями. Щебетала: «Ой как ты вырос!», обещала привести чего-нибудь новенького в следующий раз, суетилась, суетилась, помогала матери на кухне, а ночью вместе с ней плевалась ядом в сбежавшего отца – «Тоже мне, горе-Одиссей, от жены, от детей!»

Еще она, вырядившись в цветные платья – почти никогда не приезжала зимой, – таскала Ваню по магазинам: то купить ему чего-нибудь вкусненького, то помочь дотащить домой сумки; мальчишки, только-только слезшие с турников, смеялись ему вслед. Однажды крестная привезла искрящиеся фонтанчики – «Праздник без повода, это ведь так чудесно!» – и допоздна сидела на скамейке, взяв из дому чашку крепкого чая, а Ваня, сам не зная почему, говорил с ней и говорил: о библиотекаре, о театре, о красивых костюмах из сериалов, которые тогда начал смотреть запоем, и еще о много каких «и», а она слушала, не перебивала и спустя пару дней потащила его куда-то. Не в магазин – к бродячей скрюченной гадалке, у самодельного шалаша которой выстроилась очередь.

Несмотря на все Ванины пререкания, очередь эту они отстояли; крестная посадила его, а сама отошла в сторону и будто даже задержала дыхание, пока старуха-гадалка трогала его ладони нежными и теплыми, будто девчачьими, руками, пока щурилась, протирала очки и, смотря то ли сквозь, то ли мимо Вани, предрекала: он станет королем, но, тут же поправилась, королем своего дела – головы других летят с плеч. Ваня не поверил. Зато запомнил. Хотел хвастаться, с важным видом твердить всем подряд, но вспоминал недобрые глаза, тяжелые кулаки и издевательские ухмылки; рассказал – невесть зачем – только матери, тяжело вздохнувшей и простонавшей: «Люба та еще доверчивая сорока, попрыгунья, ветер подует не в ту сторону – и ее снесет, повалит». А крестная, ничего не объяснив, упорхнула – вернулась только спустя два года, совсем другая, в темных нарядах, угрюмая; на всякое «Что случилось?!» и «Все ли в порядке?!» отвечала монотонно: «Лето целое пропела» и, к удивлению матери, отказывалась от рюмки за обедом.

Ваня уже знал: сбежит из этого городка, не даст наглым глазам пустоголовых сверстников следить за собой, не даст монстрам турников загонять себя в угол, не даст тетькам и дядькам учить себя скучной механической жизни – от нее быстро ржавеешь, и вместо масла – только телевизор, алкоголь да сплетни. Еще даже не сказав матери, куда собирается поступать, одним осенним вечером – помнил, как крестная шептала, будто кто мог подслушать: «Осень – время всех бед, моя бы воля – впадала в спячку», – заперся у себя в комнате, набрал, надавливая на бесчувственный сенсор, номер и, заранее нанюхавшись духов матери и заплакав, на «Что-нибудь случилось?» – она всегда начинала разговор так – рассказал: серьезно заболел, теперь нужна огромная сумма на лечение, у матери денег нет, но он не теряет надежды, ведь помнит слова старой гадалки с молодыми руками – помните ее, крестная, помните? И она разревелась сильнее его, запричитала, что не то дарила, всем книгами и игрушкам грош цена; теперь ему – она хныкала, мол, заменившему ей детей и внуков, но Ваня не вникал, смотрел в зеркальце на тумбочке и дивился, как сами собой золотом сверкают его глаза, – наконец требуется настоящий подарок. Он назвал сумму – в два раза больше, чем планировал; попрощался, выслушав еще десять минут слезных причитаний – и пообещал беречь себя.

Деньги она прислала в конверте, пришли через пару недель – хотя у Вани уже была карта. Добавил номер в черный список. Знал – мать не любила ее, только жалела, делала вид, что рада ей и ее подарочкам: кухонным полотенчикам, душистому цветному мылу, наборам косметики, специям в стеклянных баночках, декоративным прищепочкам на шторы; все отправлялось прямиком в помойку под строгое «Что ж она лезет к нам, думает, мы тут не справляемся, а нам и без ее помощи хорошо, пусть даже и папка твой усверкал пятками». Мать даже не хранила ее номер – ни в записной книжке, ни в телефоне.

Однажды после обеда мать сухо и впроброс, как всегда, заявила: сегодня ей снилась крестная, и почему-то во сне она плакала, может, скоро приедет, заберет его в какой-нибудь санаторий, как однажды в детстве, и пусть, мать хоть передохнёт, перестанет беспокоиться о его оценках и будущем – весь в отца. Ваня не доел свои котлеты с цветными макаронами: услышав о сне, скорчился от боли в животе и, боясь сказать матери, тайком нашел в шкафу обезболивающие, решив заглушить совесть; выпил одну таблетку – не помогло, потом вторую, третью. После пятой с ватными ногами притащился в ванную – стоял над раковиной и смывал желтоватую рвоту, пока мать не пришла помыть руки, не наорала на него – опять наелся какой-то гадости, чипсы и газировка – происки врагов, то ли дело кефирчик, картошечка, лучше бы ты водку пил бутылками, знаю я эту вашу кока-колу и энергетики, – и не заставила выпить три стакана воды, чтобы вновь вывернуло наизнанку.

И впервые приснился ему тогда Полифем, до этого глядевший только с неба лунными ночами, – не велся на старые трюки, пришлось изворачиваться, заключать невыгодную, но единственную возможную сделку: циклоп притворяется слепым, ходит с закрытым глазом, но, как только открывает его, Ване несдобровать – все внутри сгорит, лопнут органы, поэтому беги, Ваня, беги от матери, от ржавых мальчишек, от старого библиотекаря, плавание твое далеко и опасно! Проснулся Ваня в поту; взмокло одеяло, лоб горел. В полубреду задался вопросом: неужели иначе циклопа не приручить, не победить?

Когда Ваня соврал матери, что поступил на бюджет, куда хотел, – «в этой свой театр, будь он неладен, нет бы как нормальные люди», – она поверила. Кажется. Он оплатил учебу – первый год – и жил на эти деньги, пока не нашел работу; на втором курсе, повезло, перевелся – у кого-то из отличников сдали нервы. Думал, будет слышать плач крестной холодными осенними ночами, думал, она позвонит матери, раскроет его, Одиссееву, авантюру.

Он не слышал. Она не звонила.