Дети всегда казались мне паразитами – они шевелятся внутри, питаются моей кровью и радостью, высасывая все до последний капли.

Когда ребенок – Ванин ребенок – зашевелился в моем животе, я перестала так думать. Прониклась к этому существу – еще не существу вовсе, абстрактной идее, двум палочкам на тесте, – необъяснимой нежностью. Знала, что Ваня не выдержит ответственности – повторит решение своего отца, которого так не любил, порой рассказывая мне о слезах матери и ее монологах за рюмкой. На психологии нам говорили, что больше всего в других человек ненавидит собственную тень – но кто сказал, что в конце он сам ей не поддается?

Я рассказала все Ване. Он поступил как поступил. И тогда я рассказала все папочке, догадываясь, что из этого выйдет, – не могла не.

В детстве я обожала наряжать кукол. Папочка специально покупал таких – голеньких, с набором из трех-четырех платьев, которые потом можно докупать, менять, превращая пластиковых девочек в звездных моделей из глянцевых журналов. Хотя какой глянец в те годы – только журналы про «Ранеток». Когда на смену купленным оценкам по физре пришло время покупать вуз – папочка не хотел, чтобы я расшибала голову на экзаменах, – я решила сразу, но не призналась. Долго лелеяла надежду – смогу попасть в театральный и не быть там белой вороной, не плакать ночью в подушку, как плакала каждый раз после постановок школьного кружка: ходила исправно, в отличие от остальных, а получала вечно вторые роли – то вороны, то лисы, то старушки в лесном домике. Все не признавалась папочке: мне хотелось большего. Хотя знала – не справлюсь. После выпускного – кажется, единственная вернулась домой трезвая – наконец рассказала все, расплакалась. Папочка, как всегда, погладил меня по голове большими, грубыми руками и успокоил: «Знаешь, мне всегда нравились твои куклы, такими гармоничными получались. Может, и мне будешь гардероб подбирать? Не гонись за эфемерной мечтой, пока не поймешь, что всего остального в жизни достигла, – не будь как твоя мать. Чем меньше печальных мечтателей – тем миру лучше».

Наутро папа устроил мне сюрприз – повел в торговый центр, сверкая кредиткой, и заявил: хочет сменить имидж, готов на всяческое хулиганство, на мой вкус, кроме розовых обтягивающих брюк и скинни-рубашек, в которых его живот превратится в переспелый арбуз и, быть может, лопнет. Мы нашли ему серый пиджак необычного кроя, такие же брюки, белые кроссовки и пару сменных ярких рубашек – я убедила его, что сочетание строгого и молодежного ему к лицу, он свежеет. Думала, наденет пару раз – и забудет. На следующее утро – еще жила с ним – увидела его сияющим у зеркала. Теперь он всегда ходил так, правда сменил имидж. И на каждый мой день рождения упоминал об этом. А лучше бы говорил: «Моя дочурка может сыграть Офелию так, что весь зал заревет!»

Я не могла. Но любила слышать лесть.

Учеба была простой и интересной, папочка даже, как он сам выражался, покумекал и отправил меня на стажировку в Лондон, а потом принес фотографии моделей в моих костюмах – платьях с голой спиной, вдохновленных смесью античного и египетского искусства, – в Esquire. Помню, как визжала – словно поступила наконец в театральный. С тех пор меня, еще студентку, приглашали в разные проекты; преподаватели хвалили, отец восхищался, подруги не сплетничали за спиной то ли из приличия, то ли видя выгоду – я старалась помочь и пристроить их. Первые лучи признания грели так же тепло, как сентябрьское солнце после затяжных дождей. Но не этого мне хотелось. Даже позвали создавать костюмы для новой экранизации «Мастера и Маргариты», и я почти согласилась.

А потом подружка прислала объявление из какого-то паблика.

Может, зря я не проигнорировала сообщение, впилась в него?

Кто-то хотел поставить «Пер Гюнта» в новом прочтении, кто-то искал талантливого дизайнера костюмов, кто-то не сулил ни денег, ни славы, зато открыто заявлял: проект экспериментальный, строится на сплошном энтузиазме, и каждый из участников верит – шоу выстрелит; ибо что есть успех – так заканчивался пост, – как не случайный выстрел в небо, Господу в ляжку?

Я написала в тот же день. Прислала резюме, приложила все публикации и огромное сопроводительное письмо. Ответа не было три дня. Я уже и забыла. А потом мне написала Мальвина, начав со скромного «Привет», и пригласила к себе домой, поговорить, обсудить. Мальвина, помогавшая мне – после всего произошедшего, – растить сына со зрачками разного цвета. Чье это клеймо, сетовал папочка, – Бога или дьявола?

Никого из них. Клеймо Вани.

Придя на собеседование, я увидела Ваню. Влюбилась в его манеру разговора, в его жесты – как влюбляются школьницы в поп-айдолов, совсем не зная их, возможно, прогнившую душу. В конце я дала ему поцеловать себя в углу и потом согласилась на правило «секс почти без обязательств» лишь потому, что глубоко внутри верила: со временем любовь победит. Стрелы Амура обоюдоостры. Я, кажется, делала какой-то проект с таким концептом – уже и не помню.

Вечером кинулась на шею уставшему папочке – предупредила, что заеду в гости, – ради меня он всегда отвлекался от бумаг и работы. Верещала: влюбилась, какое прекрасное чувство, влюбляться взрослой, не в школе и не на первых курсах – когда ухажеры не думают ни о чем серьезном! – и нашла такой классный проект, счастье, счастье, какое счастье!

Когда я затихла, папочка, наливший стакан воды, спросил:

– Ты довольна?

Я энергично, как в мультике, закивала в ответ. Он улыбнулся:

– И это главное. Только будь аккуратна. И помни, все у тебя получится.

Эти слова я вспоминала каждый раз, когда видела игру Мальвины.

Я спала по пять часов, пока разрабатывала костюмы, и тихонечко скулила от радости, когда Ваня и Мальвина рассматривали их с круглыми глазами; потом скулила вместе с Ваней в кровати. Я любила его и, казалось, видела, как в глазах его постепенно вспыхивают розовые сердечки, ответное чувство – как же ошибалась! Или как умело он притворялся? Я любила этот проект, чувствовала себя на своем месте, но все рушилось, едва Мальвина появлялась на сцене. Истинные желания брали свое. Мне хотелось быть на ее месте, мне хотелось купаться во внимании зрителей, мне хотелось, чтобы Ваня восторгался мной-актрисой, а папочкино «У тебя все получится» оказалось не пустым звуком.

Я увидела один способ воплотить эту мечту. Рассказала Ване о папочке.

Ошиблась или поступила правильно как никогда?

Он бежал от меня с бледным лицом и испуганными глазами. Хотя, может, так волновался и не из-за нашего ребенка, о котором я узнала за утро до последней репетиции, слишком нестерпима стала тошнота – как трудно было попросить пожилую аптекаршу продать то самое, я и не смогла, просто заказала, указав курьеру оставить у двери. Чтобы не смотреть ему в глаза.

Иронично: Мальвина ведь не разозлилась, не прокляла меня, хотя, наверное, догадалась, что я сама попросила Ваню о роли. Просто на репетициях. А потом что-то пошло не так… Она, кажется, призналась в этом сама, когда однажды мы, уложив малыша – роды были легкие, спасибо папочке и улыбчивым врачам, травившим байки и анекдоты, когда я ревела от ужаса неопределенности, – пили вино, болтая о том о сем. Она сказала: «Надеюсь, ты не думаешь, что я злюсь на тебя или затаила обиду? Я бы тоже надавила ради главной роли. Это было его решение. Все это – его осознанные решения».

Иногда я задумывалась – а осознанные ли? Но все меньше хотела оправдывать его, глядя в ангельское личико младенца с разноцветными глазами, мясистыми ладошками похожего на своего дедушку. Даже мама приезжала навещать его по праздникам, тратила баснословные деньги на самолет из облюбленной Европы – и долго плакала, оставаясь ночевать у меня, запиралась на кухне и вспоминала того же, кого и я, кого и Мальвина. И пока папочка успокаивал ее на кухне, как в молодости – сам говорил так, – и слушал ее по-лермонтовски печальные стихи, особенно депрессивно звучавшие из-за глухо запертой двери, я задавалась одним простым вопросом.

Интересно, вспоминает ли Ваня о собственном сыне, верит ли в него?

И вспоминает ли обо всех нас?