Пока Ваня ждет Ларису – сегодня думать о ней особенно постыло, надо отвлечься, – читает новости: не разгромили ли чью еще галерею, почему прицепились именно к нему? Чего ради балуются тролли! Один караулит, наверное, где-то у подъезда, а может, высунет голову прямо из унитаза и начнет напевать похабные частушки. Приходит новое сообщение: не от Ларисы, не от Мальвины, а от Семена Сергеевича, настоящего, живого – или он, настоящий и живой, и есть Худощавый, холодный, мертвый? Он скидывает таблицу со всеми запланированными активностями – список блогеров, критиков, сайтов, куда повесят рекламу, – показывает черновые баннеры, афиши и пишет: «Только скажите, ок или не ок – и завтра запускаемся». Ваня отвечает, как просят: «Ок». Скорее бы уже отыграть спектакль, скорее бы! Ждет жуткого сообщения в ответ, а получает стикер с бегущим кабанчиком.

Только гасит экран – открывается дверь. Лариса шебаршится в прихожей.

– Ты уже здесь? – спрашивает с порога.

– Ну да. – Вновь приходится надеть улыбку. – Решил прийти пораньше. У меня для тебя маленький сюрприз – не заходи пока на кухню, хорошо?

– И не зайду. – Она щелкает выключателем в ванной, моет руки; Ваня, поймав момент, целует ее в щеку; как хорошо, что мыло душистое – не так тошнит. – Что расскажешь? Чего удивительного случилось в этот раз? И как там репетиция, как там ваш этот кудрявый мальчик, как Мальвина?

Почему все спрашивают о ней!

– А что такое? – Ваня притворяется недовольным. – С каких пор тебя интересует наш кудрявый Пер?

– Ревнуешь? – Она вытирает руки и тут же кладет ему на плечи. Притягивает к себе. – Боишься, что я найду кого помоложе?

Настроение у нее приподнятое. Проще будет общаться. Почти как в первый раз, когда после недели отношений – выверил все математически, запомнил день их встречи в галерее и вел отсчет, – после бокала вина и карамельных пирожных Ваня рассказал о детстве, о театре – как долго бился головой об лед, и теперь, когда она рядом, кажется, все возможно, и если бы одних лишь душевных сил хватало, если бы могла муза взломать чужие банковские счета и приумножить нули на его! Лариса расплакалась – сентиментальная дура! – и, найдя силы вновь говорить, попросила Ваню ни в чем себя не ограничивать: она поможет и с площадкой, и с костюмами, и с декорациями, и, как сможет, с первыми постановками – она-то знает, что такое жить одним творчеством, тонуть в Млечном Пути стремлений, кажущемся другим романтической глупостью…

Как далеко все это теперь.

– Я? И боюсь? Ты меня с кем-то путаешь.

– Заставила бы тебя снять штаны прямо здесь! – Она смеется, кладет полотенце на стиральную машину, думая, что Ваня будет мыть руки следом. – Да настроение сегодня другое. Какое-то, знаешь, такое… весеннее, романтическое, чистое!

– Я уже жалею, – ерничает Ваня, – что не купил букет лилий.

– Не настолько чистое. – Она берет сумку, оставленную в прихожей. Ваня хочет пойти следом, но Лариса останавливает: яркий маникюр – как запретные огни. – Подожди, я хочу раздеться и немного посидеть в тишине. Тяжелый день, голова трещит, давление, что ли… – У нее несколько раз дребезжит телефон, мигает фонарик, сообщая о новых сообщениях – агрессивно, до рези в глазах. – Ах, ладно. Потом. И кто это решил меня достать?

Она закрывается в комнате: гремят вешалки бездонного гардероба. Может, там живут ее советники-гремлины, и не один Ваня вынужден мириться с потусторонним: кто открыл запретный портал, решив поиграть в «Охотников за привидениями»? Скорее зовите настоящих, включайте сирену, расставляйте ловушки!

Ваня делает кофе. Ждет Ларису на кухне, обновляет чат с Мальвиной – так и не ответила. Ну и пусть! Завтра утром он отпустит все былое – полностью погрузится в своего «Пер Гюнта». Еще многое объяснять Оле и куда больше, видимо, самому себе.

Ларисы долго нет. Почему Ваня беспокоится? Почему молчание длиной в десять минут кажется роковым? Оставляет кофе – сделал всего глоток, больше не лезет, – идет к спальне. Стучит в закрытую дверь. Тишина.

– Ларис! – кричит. Еще два удара. – Все хорошо?

Молчание. По коже холодок. Что стряслось? Открывает дверь без спроса. Темно, шторы задернуты. Лариса сидит на кровати, смотрит в отражение большого зеркала на старинном советском трюмо – осталось от бабки, – держит в руке телефон с непогашенным экраном.

– Лариса. – Ваня делает шаг ей навстречу. – Все хорошо? Может… принести воды?

– Значит, старая курица и детская болтовня. – Это не голос вовсе, а холодный ветер, повторяющий подобия слов.

– Что? – К чему она говорит это? Еще шаг, два, три. Ваня садится рядом. – Ларис…

Она отдергивает руку. Поднимает на него глаза – заплаканные.

– Значит, гнилая дура, так?

О нет. Нет. Нет. Нет. Это ведь его слова. Откуда…

– Что ты такое говоришь?

– Я говорю? – всхлипывает она и тыкает ногтем в телефон.

Ваня слышит свой голос – нет, это шипит и кряхтит голос канализационного тролля, искаженный записью, ррр тошнит от ее детской болтовни, ррр на последнем издыхании ей улыбаюсь, ррр, какой я грозный страшный тролль, я говорю все, что на языке, и слова мои – прекрасны, в отличие от ваших цветов и картин, вашего пустого человеческого сострадания и жалости, ррр.

– Я-то думала, – сквозь слезы выдыхает Лариса, – что ты хотя бы не будешь таким мерзавцем! Ох, что вранье для тебя – такая игра, театр. А ты… поступаешь как обычный мужик! Зависший у телевизора в грязной майке! – Она встает с кровати и шаркает на кухню, Ваня хвостом тащится за ней. – Я-то думала – иначе посмотрю на мужчин! Пойму, что вы не все одинаковые, что хотя бы новое поколение другое; но нет, такое же! Ржавчина под латунной улыбкой! – Словно не замечая Вани, она достает серебристую ложку, рвет картонную коробочку из-под пирожного, после каждого слова снимает крем, ест. – Я-то думала, наконец-то смогу и развестись…

– Стой. – Удар камнем по голове. – Ты не в разводе? Но ты говорила…

– Ты тоже много что говорил, – снова включает троллий голос, ррр, ррр, ррр! – Объясни мне почему? Не трать времени, не говори для чего – и так все понятно, но что же сразу не сказал, что готов трахать и терпеть меня ради денег, почему… Нет, ты был не готов! Тебе было противно даже стоять рядом со мной, а ты притворялся… Просто скажи, как ты мог?..

На одно пирожное меньше. Порвана коробочка второго.

– Лариса, подожди, это не то, что ты подумала, кто-то разыграл тебя! – Он забывает слова, а чем еще отбиваться от чудовищ? Как иначе хитрить? – Я просто…

– Разыграл?! Твоя Мальвина – разыграла?! Нет! Ей я верю больше, чем тебе!

Нет, нет, нет. Как такое…

– И почему же я была такой дурой? – Еще ложка пирожного исчезает во рту. – Ты… ты… ты свинья, Ваня! Ладно был бы простым альфонсом и попутно развлекался бы с молоденькими для души! Но ты настоящая свинья – такой жестокий! Мог бы не врать хоть в чем-то! Ваня, какие жестокие игры, Ваня…

Наконец-то она прозрела, признала себя романтичной дурой, ребенком в тучном женском теле, ребенком с деньгами и без внятной цели в жизни, только с облаками, белыми лошадками. Но как же не вовремя! И Мальвина… Мальвина.

– Лариса, прошу. – Ваня падает на колени. Пытается не выдавать паники. Тянется к ней, чувствуя, как дрожат плечи. – Просто послушай…

– Нет, встань! Мне тошно. Хватит этих глупостей. – Ложка падает из ее руки, она ревет, и голос меняется, насыщается силой – уже никакая не Незнакомка, а буря, плюющаяся громом. – Хватит, Ваня. Хватит! Уходи. Забудь меня. Так будет лучше. Лучше нам всем…

– Лариса, я…

– Уходи. У-хо-ди.

И тогда Ваня вскакивает – сам не знает, где находит силы. Хватает пустую коробку из-под пирожного, кидает о стену.

– Ну и по хуй! – Дышит тяжело, глубоко, ноздри – уверен – по-бычьи раздуваются. – Похер на тебя! Справлюсь без такой суки! Думаешь, без тебя я ничего не смогу, да?! – Он вцепляется в край кухонного гарнитура. Мутит. Боится упасть. – Думаешь, обломаюсь?! Думаешь, все засмеют меня?! Да хер там плавал!

Поняв, что ответа не будет, Ваня хватает со стола свой телефон. В три шага добирается до коридора, ударяет кулаком в дверь. Рычит. Шла бы она в пизду. Дура, мразота…

Агрессивно шнуруя кроссовки, Ваня в последний раз замирает, смотрит на Ларису, но она больше не замечает его: доедает сладкое, допивает кофе. Никаких криков, никакой разбитой посуды – только тихий плач и исчезающие пирожные.

Лишь выйдя за порог и захлопнув дверь – ключи от ее квартиры оставил на тумбочке, – Ваня вздрагивает: нет, не тролль касается ноги. Дребезжит телефон, Мальвина наконец ответила: «Извинения не приняты. И я за это не извиняюсь. Заслужил. Ее мне жалко больше, чем тебя, – а всегда было наоборот. Хорошо, догадалась включить диктофон, когда тебя понесло в драму. Думала так, буду включать тебе по приколу, как в себя придешь. Как остынешь. А вон как».

Первая мысль – сам виноват. Вторая, отрезвляющая, – нет, ни перед кем не виноват, есть только он и его цели, все остальное – пустое.

Майский город пахнет зачинающимся где-то вдали пожаром, черным дымом, средством для мытья окон, сырой землей, выхлопными газами, пока Ваня бежит, стараясь не мерзнуть – пиджак забыл – и не смотреть по углам, чтобы не встретиться с желтыми глазами тролля – не дождетесь, никто мне не нужен, у меня еще есть он, король в картонной короне, и его обещания, теперь я хотя бы буду трахаться в удовольствие. Ваня спешит в единственное место, где его ждут. К Оле. Забыться в ее объятиях, раздеть, повалить на кровать – черт, а вдруг Мальвина добралась и до нее, вдруг это самая страшная месть, хуже любого родового колдовства; нет, она ведь не может быть столь жестока, нет, нет…

Оля встречает его удивленным взглядом: что случилось, думала, он не придет, почему она не рада, она очень рада, ей не хватало его рук и его тепла, она только закончила говорить с папочкой, а Мальвина, а что Мальвина, нет, Мальвина ей не писала и не звонила, с чего бы, должна была?

Снять штаны и не думать, только чувствовать; снять штаны, снять штаны – нет, дальше не получается. Ваня так и садится на край кровати, сжимает голову руками – Оля прилипает сзади, обхватывает за плечи.

– Есть сигареты? – Вопрос шокирует даже его самого – пробовал только на спор, под пристальным взглядом ржаворуких мальчишек, с чего вдруг захотелось, неужели в дыме оракулов он узрит ответы, Тиресий-Тиресий, на кого ты нас оставил?

Оля краснеет – Ваня чувствует жар ее щек. Она гремит ящиками тумбочки, берет его руку, вкладывает сигарету.

– Только не говори папочке, – шепчет на ухо, помогает щелкнуть зажигалкой. Ваня затягивается – как это делать правильно? Давится. Тут же тушит сигарету о тумбочку. Что творит? Но Оля не останавливает, проводит рукой по его шее, спрашивает: – Что-то случилось?

Да, случилось, случился папочка, она, предательница Мальвина, случился маленький конец света, какой не снился в далеком две тысячи двенадцатом году, когда он, и без того просыпаясь ночью, проверял, есть ли кто из одноклассников онлайн – боялся умереть в ржавом городе с остановившимися шестернями, – а под Новый год так разнервничался, что роковым декабрьским днем не спал вовсе и к трем часам утра, не найдя в Сети никого и покосившись на стопку подаренных крестной книг по мифологии, подумал: ну все, вот оно, свершилось, седому старику снова придется творить, а хитрому пауку – сочинять истории о человеке.

– Да нет, ничего. – Ваня щиплет себя за голую ногу. Неприятно. Значит, живой. Значит, взаправду. Значит, надо терпеть боль и двигаться дальше. – Как ты после репетиции? Чувствуешь бабочек внутри или что там еще?

– Что-то там еще… – Показалось или она повторила за ним? – Нет, все в порядке.

Оля встает. С чего вдруг стала такой чуткой? Хочет поцеловать, убирает сигарету с тумбочки, шипит: «Дурак совсем!», убегает на кухню, шумит – и приносит чашку с горячим сладким чаем: так пахнет жасмином, что перебивает запах сигарет, от него першит в горле.

– Держи. Тебе надо. Не спорь.

Черт, когда жизнь стала так повторяться! Ему ведь уже приносили горячий чай вот так, пока сидел в полном отчаянии: Мальвина, конечно, Мальвина, которую надо выкинуть из головы, а он не может. Пропускает мимо ушей Олино:

– Знаешь, Вань… Я когда смотрела на тебя со сцены и когда сидела дома, не зная, куда себя деть, потому что хотелось играть и играть, а потом однажды выйти на сцену театра, названного фамилией какого-нибудь именитого драматурга, Чехова там, допустим… – Но предложение она так и не заканчивает. – Вань, ты же понимаешь, что я люблю тебя? Сильно. И по-настоящему.

Оля улыбается, а он почти не видит этой улыбки: с каких пор она перестала быть просто бесталанной дурочкой с богатым папочкой и амбициями? Чуткой в его жизни была только одна женщина, нет, две, Мальвина и крестная, и обеих он предал, и обе они сейчас маячат на горизонте воспоминаний, там клубится пугающий туман; каждая подавала чашку чая: одна – в санатории, сейчас возникшем не к месту, другая…

С другой, с Мальвиной, он сейчас словно говорит вновь, игнорируя Олю, девушку в зеленом белье, притаившуюся меж гор призраком и наблюдающую желтыми глазами. Вот же она, горячая чашка, в его руках пару дней назад, после кафе, под тихое шуршание айтишника Пьеро, ушедшего в комнату, чтобы не мешать им разговаривать.

– А? – Ваня приходит в себя – сглатывает, пытаясь избавиться от непрекращающегося першения в горле.

– Ты совсем не слушаешь, – вздыхает Оля. Болтает ногами – девочка на качелях. – Почему вы никогда не слушаете?

– Слушаем. – Горячий чай обжигает горло, болит еще сильнее. Ваня выдавливает улыбку. – Ну я – слушаю. Оля, а не делаешь ли ты слишком поспешных выводов?

Вместо ответа она вдруг берет его свободную руку – он чуть не проливает чай на колени – и кладет себе на живот. Как пошло и сентиментально! Ваня морщится. Тут же старается снова улыбнуться – успел, не заметила?

– Слышишь? Чувствуешь? – Оля смотрит, не моргая. Всхлипывает.

Ваня пожимает плечами. Как еще реагировать?

– Ваня, я беременна. – Шмыгает носом. Утирает слезы. – И это твой ребенок.

Нет, быть не может – конечно, Ваня раскусил троллей, вот же они, хохочут, шебаршатся под кроватью, и там, в ее животе, тролленок под видом мальчика или девочки, плод дурной шутки. И громче всех пищит вездесущий внучок короля, хлопает в ладоши, приговаривает: «Дедушка дождался пра-а-авнуков!» Ваня сглатывает – ком в горле; уверен: на лице написано нескрываемое отвращение, а Оля смотрит с такой любовью, будто он радуется, обнимает, целует ее. Врет! Она врет! Отшутиться бы и закончить весь фарс. Еще одна, готовая прикладывать руку к сердцу, будто это что-то доказывает, плачет сейчас в старинной квартире, задыхается в пыли воспоминаний.

– Оля, ты охуела? – Ваня почему-то не убирает руку. Ничего не чувствует. Сглатывает – но ком в горле еще невыносимее. – Это вообще не смешно. Или смешно, а я просто устал и уже ничего не понимаю. Давай поюморим как-нибудь потом, ладно? Или это ты так учишься роль играть?

– Ваня… – Она сама убирает его ладонь с живота. Обхватывает плечи руками, словно озябла, снова застеснялась собственного тела. Кажется, взаправду дрожит. – Ваня, ты что?! За кого меня принимаешь? Я ведь… – Она закрывает глаза. Вздыхает, всхлипывает. – Хорошо. Потом, конечно, всегда потом. – Она встает, надевает футболку. Замирает у окна. Не поворачиваясь, шепчет: – Но я не шучу и не играю, Вань. Хотя ладно, давай поговорим о тебе, если хочешь. Все же у тебя что-то случилось. Почему ты не признаешься?

Почему? Потому что не обязан отчитываться ни перед кем, тем более – перед ней! Напредставляла какой-то большой карамзинской любви, выдумала беременность… да даже если вдруг и не выдумала, то что, услышав трупного запаха правду, она тоже пойдет топиться, скинется с крыши или запрется с ножом в ванной, как восьмиклассницы, потерявшие рыцарей в белоснежных кроссовках? Почему он не говорит с ней? Потому что не может взять и вот так, когда ее отец готов осыпать его деньгами и помощью, признаться: да знаешь, Оль, там просто ревет одна мадама, которую я очаровал предательскими улыбками, и о ней я тебе никогда не говорил, а ей не говорил о тебе.

– Да просто не хочу. – Не сорваться бы, но голос уже не подчиняется. – Блять, Оль, ну что такое?! Поверь, ты захочешь знать не обо всем, что меня разочаровывает, – или, думаешь, мы с тобой единый организм? Такой андрогин, да? Оля, не делай поспешных выводов никогда – это плохо кончается.

Плохо кончается. Плохо кончается. Плохо кончается. Не накликать бы.

– И вообще, напомнить тебе, что мы договаривались чисто без обязательств? – Ваня трет лоб. Начинает болеть голова. Оля так и стоит к нему спиной. – Какая любовь? Какие, блять, дети?

– А что мне делать, если я нарушила договор, Вань? – По голосу слышно – расплакалась. Без конца шмыгает носом. Снова обхватывает себя за плечи. – Как быть? Я ведь живая, я не кукла. Не нажать ведь кнопку, не отключить…

– Конечно, живая. – Ваня вздыхает, рычит. Падает лицом в одеяло. Говорит громче, чтобы Оля точно услышала: – Конечно, не отключить! Но я-то тебя не люблю! Я-то тоже не кукла! И кнопки у меня тоже нет…

– Я знаю! – Она чуть не захлебывается слезами. Слов не разобрать. Опирается о подоконник, скрючивается. – И не понимаю, как мне дальше жить.

– Оля-я-я! – рычит он в одеяло. – Тебе что, шестнадцать?

– Ваня, почему я тебя так люблю, за что, скажи… – Она наконец поворачивается к нему. Тушь потекла, под глазами – черные круги. Бледные ладони дрожат – наверное, ужасно холодные. – И почему ты даже не веришь мне… Это наш ребенок! Показать тебе тест?

– Тест-хуест, Оль! – Ваня натягивает штаны. – Ну не могли мы. Мы же с тобой специально только с презиками. – Он подходит к ней, кладет руки на плечи. Станцевать ли успокоительный вальс? Нет, сама придет в себя. Ха! Фоном, будто из-под металлического таза, звучат далекие слова матери, но Ваня предпочитает не слышать их. – Я же понимаю, что это чушь. Что ты просто… хочешь так меня удержать. Влюбить. Признайся – я не обижусь и не расстроюсь…

– Ваня. – Она выскальзывает из его объятий. Падает на кровать, лицом в потолок. Вновь закрывает глаза. Кладет обе руки на живот. Повторяет: – За кого ты меня принимаешь?

– Ну прости, ладно. – Пока она не видит, Ваня скалится, сжимает кулаки. Голос старается снова сделать спокойнее, ласковее, пусть мат и просится наружу. Хватит говорить о ребенке. Надоело. – Но подумай, с моей стороны все ведь тоже стало не совсем без обязательств. Я тоже разглядел в тебе что-то, полюбил чуть иначе, можно сказать! – Он мурлычет и сам знает: фальшивит. – Ты же теперь играешь главную роль. Это тебе о чем-то говорит?

– И играю все же паршиво. Да? – Оля открывает глаза, смотрит на него.

Хотя бы не так слепа, как Лариса.

– Поспешные вы-во-ды. – Он тянет это играючи, пожимает плечами. – Научишься. Время у нас есть. Вспомни, что в тебя верю я – и твой папочка. Тем более он хочет, чтобы наш маленький спектакль произвел фурор… ну?

Она кивает. Поверила – вот и чудесно.

– А я побегу. – Ваня забирает телефон, проверяет, ничего ли не забыл, уже спешит в коридор, зашнуровывает кроссовки. – И брось эту ерунду! Тесты, кстати, иногда врут! У нас даже ничего не рвалось… Повторяюсь, прости, голова болит ужасно. Надо побыть одному.

– Скажи мне честно, – она останавливает его в дверях, – ты просто боишься? Ты боишься быть отцом? Быть… любимым нелюбимой женщиной? Поэтому не веришь?

Он силится не крикнуть: «Блять, Оль, заебала, что ж вы все, пезды тупые, сговорились, бла-бла, бла-бла!» Открывает рот, подбирая ласковый ответ, но вдруг сглатывает, отшатывается: льется тусклый свет из ванной комнаты, а оттуда скрипучий голос тролленка в унисон с хрипением самого тролльего короля: «Одиссе-е-ей, Одиссе-е-ей, ты куда, Одиссе-е-ей, от жены, от дет-е-ей!»

Она думает, он поддастся! Не поддастся, даже не поверит!

Нет, уже почти поверил. Но себе не признается.

– Нет, Оля, не боюсь. Просто верю в факты. Я все делал аккуратно. – Быстрее бы сделать шаг за порог. Никаких больше поцелуев, все с привкусом гнили. – Да и даже если это правда, если я осекся где-то… Не нужен мне никакой ребенок. Я договор не нарушал. Понимаешь? До завтра. Пиши.

Лишь бы завтра наступило.