Он поехал поступать, не сказав матери, что выбрал театральную режиссуру; наврал, что «на переводчика», – и она поверила, не раз ведь ругала его за чтение редких, потрепанных библиотечных книг на английском: «Одни ужастики, все твой Кинг да Кинг, какой же он король!»

До столицы Ваня доехал без приключений. В забитой утренней электричке, зажатый между планктоном, студентами и дачниками, обливался майским потом. Рубашка с короткими рукавами взмокла. Добравшись до здания вуза – специально приехал сильно заранее, – он сел на скамейку недалеко от входа и уставился на непонятные, будто на мертвом языке записанные в блокноте названия вступительных испытаний. Перечитал: «Задание 1 – постановочное разрешение пьесы, задание 2 – рассказ по картине, задание 3 – эссе на заданную тему». Ваня не тешил себя надеждами – где он, а где хотя бы капля литературного таланта? Не понимал, как будет поступать. «На авось! – вспоминал слова школьного учителя. – На авось! Вы все будете жить на авось, если продолжите в том же духе!»

Ваня даже не заметил, как к нему подсела светловолосая девушка в юбке до колен. В руках она мяла бумажку.

– Что, тоже волнуешься? – спросила она. Без всякого, несмотря на «тоже», волнения, совсем не как заучка перед важной контрольной. Надменно, уверенно.

– Я просто ни фига не понимаю, – хмыкнул Ваня. – Но и ты-то не ври. Что-то по тебе не видно нервяка. Ваня, кстати.

– А я совсем не Ваня, – усмехнулась она. Воровато оглянулась, залезла в сумочку за сигаретой, но так и не закурила: народу вокруг прибавилось. – Ладно, раскусил. Почти не волнуюсь. Второй год уже пробую. В тот раз натерпелась, теперь точно получится.

– Может. – Ваня повторил ее позу, закинул ногу на ногу. – Мне тогда поможешь?

– С чего бы это вдруг? – Она выкинула сигарету, не затушив. Рассмеялась.

– Ну, у тебя грустные глаза. При такой-то подготовке когда найти время для не-одиночества. – Ваня наклонился к ней ближе. – А у меня большое сердце. И не только.

Она улыбнулась. Положила его руку себе на колено. Помогла: сперва объяснила, что от него будут ждать в каждом из заданий, потом быстро описала свои прошлогодние провальные наработки и, наконец, дала пару советов, завершив главным: «Просто фантазируй, ври с три короба. Но красиво – умеешь?»

Ваня чмокнул ее в щеку: «Только это и умею».

После вступительных – сколько же часов все длилось? – они встретились на той же скамейке. Сквозь теплый весенний вечер пошли к ней домой – снимала квартиру с подружкой, но попросила ее задержаться у парня, – зашли в аптеку и переспали у нее дома по-юношески задорно. Часов до трех ночи смеялись, болтали, обсуждали экзамены, говорили о театре – слушая ее, Ваня чувствовал себя пещерным человеком, попавшим в будущее. Она называла фамилии, фамилии, фамилии, а он не знал ни одной.

Уехал утром. Так и не спросил, как ее зовут, – только обменялся контактами. В мессенджере ником значилось безликое teatralka, ну и хватит.

Когда несколько недель спустя пришло время узнать результаты – списки вывешивали на досках перед вузом, – они договорились прийти вместе. Были уверены: оба станут первокурсниками. Стал только Ваня – сам не понимал, как так вышло. А ей не хватило нескольких баллов.

Она разревелась на той же скамейке, обвинила во всем его, дала пощечину. Ваня не ушел. Просидел рядом, пока она не успокоилась, не поцеловала его в порыве страсти-ненависти. Они снова переспали, но в этот раз молчали после – она только играла на гитаре, сидя на кровати совсем голой. Закончив – какая пошлость летела со струн, неужто «Батарейка»? – прошипела: «Убирайся вон».

Он убрался. Возвращаясь в пустой вечерней электричке – забившаяся в угол семейная пара, храпящий нищий, вековечный угловатый дед с ящиками рассады, – он хотел написать ей сообщение. Извиниться. Предложить остаться друзьями, с привилегиями или без. Вместо этого выдавил только: «Ну чего ты дуешься и агрессируешь? Подумаешь, бывает! Жизнь-то на этом не кончается. В конце концов, пойдешь работать уличным музыкантом – ничего ведь на свете лучше нету, чем бродить с гитарой по белу свету! Или вебкамом займешься. Я потом обзавидуюсь еще, узнав твои заработки! Мир?»

Она прочитала. Не ответила. Молчала долго. Потом написала: «Ок. Приезжай как-нибудь еще – ты, конечно, сволочь, но спать с тобой кайфово».

«Только если ты сыграешь на гитаре!» – усмехнулся Ваня ответным сообщением.

«Как-нибудь» наступило в понуром сентябре, когда Ваня окончательно перебрался в большой город и даже нашел его правила пикантными, аппетитными. Веселыми, как в настольной игре, которую как-то подарила крестная; открыли всего раз, в ее приезд, – так и пылилась в непонятно каких ящиках. С учебой, правда, совсем не разобрался. Решил дать себе время адаптироваться и покутить.

Когда они снова встретились, Ваня так и не удосужился узнать ее имя, просто «тыкал», начинал разговор со «слушай». Он не спросил «Как ты?», она рассказала сама, оказалась той еще болтушкой: решила взять паузу на годик, пока попросила у родителей денег, записалась на театральный интенсив и подумала, по его совету, что уличный музыкант – не такая уж плохая идея, все веселее. Снова привела Ваню к себе домой – купили бутылку вина на двоих, – сыграла на гитаре, как и обещала. Пела «Солнце взойдет» и все смотрела на него в упор. Он смеялся: «Ну точно леди-трубадур!» Пока были более-менее трезвые, переспали; бутылки вина оказалось мало. Она достала шнапс, привезенный дядькой с лукавой улыбкой из Германии – иногда прилетал на недельку в сезон, выпрашивая на заграничной работе отпуск.

Она напилась и разревелась. Положила голову Ване на грудь – он почти не притронулся к шнапсу, просто наблюдал за ней трезвым взглядом, – и принялась исповедоваться: как не хочет терять этот год, какой бессмысленной кажется жизнь, как она сначала злилась на него, Ваню, но потом приняла, что он ни при чем, куда убежишь от горькой судьбы? Она, наверное, сдохнет несчастной, может, забомжевав в подворотне, а может, опустившись ниже плинтуса, решив торговать обнаженными фотографиями, как он предлагал, – но внутри-то всегда будет свербеть, тепло творчества будет проситься наружу, ей и так тяжело, она на таблетках, а тут еще так все вышло, другому помогла, себе не смогла и…

Ваня не дослушал ее. Противно стало до тошноты – на кой черт она рассказывает это ему? Чтобы в нем проснулась совесть? Чтобы он ее пожалел? Да сколько можно, кто она ему? Девочка для секса – не больше. Ситуативная подружка. Даже нет, какое там – знакомая.

– Ну а я-то тут при чем? – Он оттолкнул ее. Под непонимающим взглядом встал, начал одеваться.

Она закричала – матом; теперь проклинала его; обвиняла в сломанной жизни. Ваня задумался. Может, остаться? Успокоить ее, фиг с ним, задержаться на ночь, дождаться, когда проспится, а потом поговорить спокойно? Или хотя бы еще разок переспать? Что ему стоит?

Нет, глупости. Зачем? От этого всего ведь никакой пользы. Ни денег, ни связей…

– Дура, блять, – бросил он на прощанье, вздохнув и закатив глаза. – Гребаная дура. И психичка, похоже. Не еби мозги, ок?

Пока ехал в метро, пару раз задребезжал телефон – не читал. Знал: она пишет. Какие-то пьяные глупости. Зачем читать? Зачем глотать женские слезы? Не выдержал, вышел на несколько станций раньше, зашел в неоновый бар с безвкусной подсветкой. Решил, как герой кино, заказать вискаря – так и сидел, крутил стакан в руках, отпивал маленькими глотками. Не допил. Когда техно-музыка довела до головной боли, наконец достал телефон, расплатился, прочитал ее сообщения.

Убежал в уборную. Проблевался над раковиной. Она изрезала себе лицо то ли ножом, то ли бритвой – психованная дура! Подписала: «Не будет мне больше никакой жизни, мудила».

А ведь он мог остаться. Побыть с ней до утра. Поговорить.

Нет – ее проблемы. У него своих хватает.

Домой добрался в блаженном спокойствии мыслей. Спал крепко, пока во сне не зарычал Полифем – и чуть не раздавил его.