Ваня лениво собирается, постепенно приходит в себя – уже не мешает эхо Мальвины, растворилось пыльной дымкой. И чего он так нервничал? Вчера живот крутило, теперь, кажется, его щекочут бабочки, а боль затаилась меж ребер, свернулась раздраженным зверьком – может, как мать, купить валокордину, накапать, проглотить залпом и тогда полегчает? Зачем переживать! Он все равно останется в выигрыше, а друзей найдет новых, друзья ведь – перчатки: шерстяные школьные кажутся тебе то малы, то чересчур аляписты, то неудобны, и ты меняешь их на кожаные университетские, и некоторые хранишь, как дорогую память, держишь на полочке, не нося, а от других избавляешься, только устроившись на нормальную работу, – надоедают, напоминают о дешевизне жизни.

Ваня умывается – кожа в серой краске? причудилось, гель смыл, лицо бодрит свежестью мяты, – и, пока кипит чайник, отвечает на сообщение Ларисы сладко-сладко, сердечками, обещает вечером маленький сюрприз. За крепким утренним чаем заказывает пирожные, планирует забрать после репетиции – впервые без Мальвины, нет, к чему эти мысли, опять скручивает живот, прочь, боль, вернись под ребра, грызи и кусай там. Лариса обожает сладкое; как-то, на их вторую или третью встречу, когда Ване еще хотелось ополаскивать рот зеленым зубным бальзамом после каждого поцелуя, она призналась, что сидела на десятках диет: от такой-то фотозвезды и такого-то доктора, от такого-то профессора и такой-то спортсменки, от такой-то телеведущей и такого-то артиста. Все бесполезно – на сладкое подсела с детства, когда родители заказывали посыпанное шоколадом крем-брюле в вазочках, еще и с шариками мороженого, – так набивала рот, что зубы от холода болели; хуже, чем прилипнуть языком к столбу на морозе, но так вку-у-усно! И, призналась она Ване, с тех пор сладкое не раз спасало ее: объедалась им в самые тяжелые минуты, особенно много – до похода к дерматологу – съела после расставания с мужем, когда, оглянувшись на десять лет брака, поняла, что никакая она не Незнакомка-Муза, а обычная женщина, пусть и начитанная, пусть кем-то и желанная: такая же, как ее старые подруги, ее мастера маникюра, ее парикмахерша, случайные кассирши, девчонки на электросамокатах, бариста. И Ваня запомнил – помогало и спасало, когда она не могла ни говорить, ни соприкасаться телами, – настроение падало само собой, накрывала творческая меланхолия, – а ему нужно было решить вопросы, поговорить, попросить денег, в конце концов. Тогда чизкейки, фруктовый мусс и корзиночки с кремом тут же оказывались на столе.

Перед репетицией Ваня просит всех собраться у сцены – никто даже не опоздал – и, вскочив на нее в отглаженном утром пиджаке, делает объявление.

– Не очень-то хорошие новости, народ! Важные изменения в постановке! К сожалению, из-за некоторых… творческих разногласий Мальвина не сможет участвовать в спектакле. Но ее заменит наша прекрасная костюмер, которая может показать себе не менее прекрасной актрисой, – Оля! Ваши аплодисменты. Давайте-давайте!

Аплодируют сухо. Оля краснеет, зачем-то делает книксен.

Нет, не тот спектакль!

– Ну а теперь давайте, за работу! Времени у нас не так много, скоро будем анонсировать везде премьеру. Каково, а?! – Ваня хлопает в ладоши, по-бендеровски улыбается.

Актеры убегают за кулисы, кто-то – им выходить еще не скоро – спешит за кофе остальным: рафы, капучино на безлактозном, матча, фильтры с миндальным молоком…

– Творческие разногласия? – Только их старая Осе с заплывшим глазом в недоумении, шепчет Ване на ухо: – Не думала, что у вас с Мальвинушкой они могут быть…

– Вот так вот, – отвечает он быстро, бросает слова, как хлеб воробьям. – Всякое случается. Пойдемте репетировать. Время не ждет.

– Вы только не ссорьтесь с ней, – вздыхает она. – А то глупо ж это. Мы на вас двоих молимся.

Ну и молитесь – что толку в молитвах?

Оля, конечно, все знала от отца заранее. Готовилась, учила текст всю ночь. Играет не так ужасно, как могла бы, но все равно – из рук вон плохо: сбивается, путает акценты, совсем не взаимодействует с кудрявым Пером, текст читает слишком пафосно, видно, что просто заучила. Зато на лице – такое неподдельное счастье от игры… вот именно от игры – она играет, не живет, а нужно наоборот. Ваня держит лицо. Смотрит, старается не прерывать никого – лучше обговорят все в конце, – держится до перерыва и, только когда Оля исчезает в гримерке, вытирает вспотевший лоб цветным платком, ударяет себя по щекам и слышит от задержавшегося на сцене кудрявого Пера: «Вот именно!» В голосе – осуждение. Почему думает, что все из-за него, Вани? Это ведь не он, а король троллей – как сопротивляться, когда обещают полцарства в придачу?

Оля выныривает из гримерки умывшаяся – лицо мокрое, не вытиралась, – и кидается Ване на шею; не замечает, как он холоден – с трудом отвечает на поцелуй и вовсе не отвечает на объятия, даже не кладет руку на талию. С детским восторгом – будто они готовят утренник в саду – Оля щебечет:

– Ну-как-ну-как?!

Что ответить? Сказать правду, чтобы в следующий раз она больше старалась? Соврать, чтобы ее папочка услышал подслащенный пересказ и стал еще благосклоннее? Или пройти где-то между – вот он, путь мудреца?

– Ну как тебе сказать… Вообще отлично! Но кое-что надо подтянуть. Готова?

– Хочешь сказать, – Оля хихикает, – что мне придется остаться после репетиции?

Шутит. Конечно, ей очень даже до шуток. Только ему не до них.

– Хочу сказать примерно это, да. И…

Она не дает договорить: несколько быстрых поцелуев – губы обжигающие или у Вани жар?

– Спасибо-спасибо-спасибо, – снова щебечет. – Спасибо, что сделал мне такой подарок! – Она откидывается на спинку кресла первого ряда, вытягивает ноги. – Я только хотела спросить… как там Мальвина? Ну, вы с ней ведь об этом договорились?

– А тебе-то какая разница? – кажется, сказал слишком грубо. Надо подсластить. – В смысле, не беспокойся. Можно сказать, договорились.

– Тогда хо-ро-шооо! – Она вновь вешается Ване на шею. Не хочется. Ни нежностей, ни секса – ничего. Не до этого. – Это было так чудесно, представить не можешь! Как я рада! И как папочка будет рад!

– Прелестно, – фыркает Ваня. – Оль, давай потом поговорим? Голова болит, настроиться надо, нам еще кучу всего прогонять и дорабатывать, а потом еще думать об остальном, не представляешь, как я боюсь пустого зала, не представляешь…

– Ну, по этому поводу голова будет болеть у других.

Чужой голос. Ваня оборачивается. Седой мужчина в строгом костюме – вылитый Джулиан Ричингс, неужто сама смерть воскресла! – снимает серую шляпу в знак приветствия. Берет ее под мышку – во второй руке кожаный портфель, какая старь, – и изучает взглядом зал:

– Миленько, очень даже миленько. Олечка, здравствуй, а можем поговорить с Иваном наедине? Всякие важные вопросы.

– Да, дядь Сем, конечно. – Оля быстро чмокает Ваню в щеку и убегает за кулисы.

– Скажи остальным, – окликает ее Ваня, – что минут на десять задержимся.

– На пятнадцать, – поправляет незнакомец. Когда Оля, кивнув, исчезает, протягивает Ване руку. – Помню ее еще девчонкой, как чужие дети быстро растут, простите мою банальность! Семен Сергеевич, очень приятно.

– Иван. – После рукопожатия по запястью пробегает холодок. – А вы?..

– Ну как же, вы не догадались? Я оттуда, – тыкает пальцем в потолок. – В смысле, от Олиного отца. – Он щелкает замочками кожаного портфеля, вытаскивает какие-то папки, извлекает из них бумаги. – Я, можно сказать, его секретарь по особым делам. А так вообще пиарщик. Промоутер от Бога, я не хвалюсь, меня правда так называют! Понимаете?

– Вполне себе, – улыбается Ваня. Отчего так не по себе рядом с бледным Семеном Сергеевичем?

– Уж немудрено, что понимаете. Кстати… – Он отвлекается на бумаги, слюнявит пальцы, извлекает пару листков. – Отличная постановка. Я там стоял, в дверях, подглядывал. Хорошо, хоть пустили! А то не поздоровилось бы. Позвольте вашу руку?

Поймав непонимающий взгляд Вани, Семен Сергеевич поясняет:

– Да бумагу я хочу вам показать, – протягивает. – Я там набросал, пока было время. А то ведь… Застой в делах полнейший, знаете, прибыль ничтожная совсем, если сравнивать с тем, что было некогда. Вот и мотаюсь по всяким таким маленьким, но интересным поручениям…

Ваня читает. Не разбирает слов. Почему так нервничает? Опять проклятое ощущение слежки.

– А это…

– Это, – подхватывает Семен Сергеевич, – просто быстрый набросок. Читайте внимательно, мне нужна будет ваша подпись, чисто для формальности, – поверьте, люди, просящие подписи, опасны и коварны! Так что читайте внимательно. Но там все чисто. – Он вновь шуршит бумагами, достает из внутреннего кармана пиджака маленькие очки, надевает, шмыгает носом, берет свой экземпляр и читает: – Вот смотрите: реклама таргетная и на досках объявлений, почему бы не попробовать со старыми добрыми афишами… потом – приглашения на премьеру для журналистов и разных театральных критиков. Заставлять писать только хорошее не будем – пока. Сами понимаете, могут возникнуть подозрения…

Ваня читает. Отрывает глаза от бумаги.

– Хотите сказать… – Почему же он отказывается поверить, Олин папочка ведь обещал? – что это все относится к моему спектаклю?

Чуть не говорит «нашему».

Семен Сергеевич оглядывается. Пожимает плечами:

– Ну, других режиссеров я не вижу. – Он прячет очки обратно, но теперь извлекает из внутреннего кармана черную ручку. Щелкает. – Поскольку я занимаюсь всеми вашими делами по поводу спектакля, мне нужна ваша подпись. Что все о’кей, – протягивает Ване ручку. – Поверьте, души уже не в цене. Иначе бы я давно сменил работодателя.

Вот же. Вот кого он, худощавый Семен Сергеевич, напоминает Ване. Спросить? Надо. Что ему после канализационных песенок троллей и их записочек?

– Семен Сергеевич… – Ваня оставляет свою подпись, еще раз внимательно перечитав текст. Никакого подвоха. – Извините за неловкий вопрос, но вот просится и просится: спишите на юношескую наглость, хорошо?

– Заинтриговали. – Он щелкает возвращенной ручкой. Собирает бумаги обратно в портфель. – Валяйте.

– А у вас по молодости, случайно, не было, ну там, прозвищ каких?

– Это вы, – смеется Семен Сергеевич хрипло, по-вороньи, – собираетесь новый спектакль ставить? По «Чучелу» или типа этого недавнего «Сато»?

– Ну, допустим, так.

– Да было, конечно. Это ваше поколение вроде росло без кличек, и как вы вообще тогда выросли? – Семен Сергеевич защелкивает портфель, поудобнее кладет на колени.

– И какое?

– Угадать попробуете?

– Думаю… – Что же будет, когда он произнесет вслух? – Худощавый?

– А то. – Семен Сергеевич улыбается. Руки теперь неестественно худы: кости и тонкий слой бледной кожи, черноватые ужи-венки. – Но это только между нами, ладно? Что же вы, Иван, только сейчас признали, что оно все, – он обводит руками сцену, – теперь сбывается? Но вы же прекрасно знаете сюжет! И чего тогда боитесь? Знаете ведь – мне такие, как вы, не нужны. Мой вам совет: оставьте все затеи, и с ложкою плавильной примиритесь! Ну, теперь убедились? Впрочем, Auf Wiedersehen. И ждите от меня маленького подарочка. Вы же любите читать, да?

Он хлопает Ваню по вспотевшей ладони. Зубы сводит от неконтролируемого ужаса, подступающего откуда-то изнутри, как кровь к горлу; сейчас он откроет рот и испачкает весь пол, долго еще будет выслушивать пререкания уборщицы, даже полуживой. Ваня моргает – и рядом уже никого нет: только невесть откуда взявшийся сквозняк, ледяной, из тех, что хозяйски гуляли по их квартире осенью, когда матери было жарко и…

– Ваня? – Он наконец понимает: смотрит в пустоту. Не сразу приходит в себя. Кудрявый Пер пытается докричаться до него, трясет за плечо. – Ваня, с тобой все хорошо?

– Да… – Ваня хватается за голову, убирает руку кудрявого Пера со своего плеча. – А что случилось? Тот мужик с портфелем… – хочет спросить «был?», но резко передумывает, – ушел?

– Да ведь только что. Ты сам прощался с ним. Я как раз выскочил, чтобы спросить: чего, продолжаем?

Ему-то не боязно, лицо румяное, шея мокрая, футболка вспотевшая. Не с ним все это происходит! Не его грозятся отдать на переплавку, не за ним топают по пятам тролли, обещая вернуть домой, не к нему приставляют Худощавого! Какие глупости!

– А? Да. Да, конечно. Только воды выпью. И продолжим. Все продолжим. У нас теперь великие дела.

– А до этого что, не великие были? – бросает кудрявый Пер, убегая в гримерку.

«До этого, – думает Ваня, – я мог отступиться. А теперь – не могу».

Репетиция продолжается – идет наперекосяк. У Вани нет сил делать замечания, останавливать актеров: он только кивает, до самого финала, когда Пер, по его задумке, цитирует старика Лира: «Вы видите? Взгляните, губы, губы – взгляните же, взгляните…»[7] Без Мальвины все разваливается, она была несущей конструкцией, без ее голоса рушится гармония сфер – так Голливуд бы пал без Мэрилин Монро, без Марлен Дитрих, без Моники Беллуччи; Ваня ведь знал и все равно, как глупый царь, не так услышал слова древнего порицателя, да, падет великое государство – но его, его, его. Дрожат руки. Не показывать слабину, нет; хуже всего для фокусника – если усомнятся в его всемогуществе. Ваня закидывает ногу на ногу, хлопает в ладоши, как всегда. А при чем тут Мальвина?! Он сам замечал неточности, ну конечно, просто закрывал глаза, молчал, одолевал кураж!

– Ну, отлично. – Ваня встает. – Но завтра, ребята, надо собраться внепланово. – Одни кивают, другие закатывают глаза. – Еще много что надо подтянуть. Давайте-давайте! Нас ждут великие дела, говорил вам уже, правда же. Планы придется подвинуть, но что вы как дети! Спойлер – сегодня я говорил кое с кем таким…

И с кем же? С Худощавым? Зачем он явился к Ване? Неужто в отместку за то, что был выкинут из пьесы вместе с Пуговичником: к черту избыток потустороннего, останутся одни только тролли, чем меньше метафор – тем ярче эффект, так ему как-то сказала учительница литературы, а библиотекарь-черт, у которого он проверял каждую значимую мысль на зубок – ценная или нет? – подтвердил, расплывшись в улыбке.

– А у меня завтра, – кудрявый Пер спрыгивает со сцены, пока остальные расходятся, машут руками, причитают, – вообще свидание, и вот так…

– Ну ничего. – Ваня хлопает его по плечу. – Твоя роковая красотка обязательно поймет! Ну или объяснишь ей языком любви. Заодно позовешь ее на премьеру – будет лучше свидания. А теперь все, отдыхать. Ты наша главная звезда, отговорки не принимаются!

– А мне казалось, главной звездой была Мальвина. – Пер отвечает искренне, печально вздыхает.

– Была. – Держать лицо, держать, держать. – Но вот так случается в жизни! Приходится делать выбор.

Приходится.

И хор троллей там, где-то на затененных балконах подсознания, нараспев отвечает: «Когда же ты сделаешь сво-о-ой, когда верне-е-е-шься домой?» – голоса булькают болотной жижей.

Чтобы отвлечься, Ваня находит Олю. Чмокает в щеку, обещает: еще пара репетиций, и она станет звездочкой – сладкая лесть, хорошо бы всегда спасала! Главное, что она рада – рада ведь? И Оля отвечает – безумно! Уже хочет рассказать папочке, а потом провести время с Ваней. Ваня хмурится, зевает, устало отвечает: «Потом, малыш. Пока сил нет». А сам мчит через пахнущий бензином, дождем и черемухой город – странно, никакой грозы – к Ларисе, порой давя червяков. Знает, она пока не дома. Проверяет переписку – сообщений ноль. И Мальвина ничего не написала. И он не написал ей.

Должен ли?

Днем слежка – опять кто-то, да что там, ясно кто, тролли, смотрят ему в затылок – ощущается иначе: пот скатывается по спине, будто от попыток доказать мальчишкам с ржавыми руками свою силу прямо на турниках, а дыхание сдавливает, как от первого дня в жаркой-жаркой стране, куда прилетел на море, вышел из самолета – и попал на другую планету, где влажно, горячо, воздух липнет к горлу. Так ему рассказывали – может, и он теперь слетает куда-то на отдых? Как много собралось вокруг покровителей! И всем что-то нужно, все играют на разных дудочках и требуют то вальс, то польку, то фокстрот, а он ухитряется ловко менять туфли и ботиночки, улыбаться каждому и делать вид, словно не танцевал на мраморном полу перед другим; придворные шуты – величайшие трикстеры, у них есть чему поучиться – и Ваня учился. Но даже у хорошего танцора устают ноги; и, смотря на покрасневшие пальцы и огрубевшие пятки, наклеивая пластыри и втирая крема из первых попавшихся в аптеке тюбиков, он думает, как бы самому раздобыть волшебную дудочку, нет, лучше – саксофон, нет, лучше – валторну!

Ване хватит и губной гармошки. Нет, ничего ему не надо. Только показать, как он был прав: им, смеющимся в своем ржавом Неверленде.

По дороге Ваня забирает пирожные, просит кофе с двойным эспрессо – бариста какая-то хмурая, каменная. На пороге он гремит ключами, входит в Ларисину квартиру – пусто; пока не забыл, прячет пирожные в холодильник, умывается ледяной водой, распаковывает маску для лица – она любит ягодные в форме звериных мордочек, – надевает, предварительно скинув пиджак и закинув ногу на ногу, пьет кофе на кухне, смотрит в открытую переписку с Мальвиной – думает, что и как написать, пока часы по-набоковски отбивают половину того-то и четверть чего-то. Он ведь должен написать. Должен ведь? Или должен он только им? Он здесь, почти у врат своей Итаки. А где мальчишки? Все там же – в ржавом пламени заводов, их создавших, теперь – переплавляющих; пожирающих будущее.

Ваня не выдерживает. Пишет короткое: «Мальвин, прости, так правда надо было». Он ведь не тролль – меж ребер все еще болит, и по новой скручивает живот. Две галочки рядом с пустыми словами – Мальвина прочитывает сообщение почти сразу. Не отвечает.

И чего он хотел?