Нет, конечно же, он не умер, современная медицина творит чудеса, а еще я помолилась за него, и он никак не мог умереть, мне снились белоснежные ангелы, маленькие, как бабочки, и радовалась я им, как в детстве, значит, лето, лето, скоро лето, в деревню, на речку! Нет, Ванечка не умер, просто не мог, ведь он был мне вместо сына, жалко, видела его так редко, жалко, его мать все холодела и холодела ко мне, оттаяла, только когда мой Сереня помер, бедняга…

А она ведь любила Ванечку, только железно, по-своему: неудивительно, муж-то, старый козел, о детях не думал, умел только лезть к ней со слюнявыми поцелуями да орать, отчего стол не накрыт к его приходу, а она орала в ответ; потом плакала вместе со мной, и мы, как две дуры, пили валокордин на кухне, пока он богатырски храпел – таких богатырей нашей земле не надо! И все же она уговорила его, невесть как, то ли к бабке-ведунье сходила, то ли разревелась, дала ему резвых пощечин, а он, хоть и козел был, никогда руку на нее не смел поднимать. И тогда родился Ванечка, мой миленький: глазки озорные, улыбка хитрая-хитрая, ножки быстрые…

Как я баловала его, когда выбиралась в гости: то водила есть мороженое в парк, то тайком покупала «Тархун», который мы распивали на двоих из пластиковых стаканчиков, то привозила настольные игры, и мы сидели, просчитывая ходы, пока его мамка все ворчала на кухне под шум страшных – всегда страшных! – новостей, мыла посуду еле теплой водой, вытирала полотенцем до дыр, но все же присоединялась к нам, сидела с каменным лицом, но я знаю – радовалась за Ванечку! Ох, старый козел сбежал, оставив ее одну-одну, и она закрылась от всего мира, сделалась настоящей железной леди. Что там какая-то Тэтчер…

Как-то она сказала мне: кажется, помру скоро. И, несмотря на все мои причитания, на робкие приказы не произносить такие глупости вслух, а то накличет всякого, продолжила – помру-помру, кости ломит, суставы болят, к водке тянет невыносимо, но я не притрагиваюсь. Помру, тогда-то ты забери Ванечку, пусть хоть у него все сделается хорошо. Только будь строже, врать он приноровился, а ты посмотри на них, врунов, актеров и политиков, хорошо живут, но не по-божески, не по-людски. Я подумала – куда строже ее! А она разревелась. Вытирала глаза кухонным полотенцем – Ванечка уже спал – и все причитала: всегда ты мне, наша фея-крестная, казалась мямлей, ветреной мечтательницей, но вот сколько месяцев уже думаю и понимаю – завидую тебе, так же хочу Ванечку любить, а не могу, ведь в отца пойдет, знаю, чувствую, жизнь какой бедной девушке сломает, и не одной… Я разревелась вслед за ней и на пятнадцать минут – как только запомнила время? – оставила ее одну, спустилась в круглосуточный магазин, купила не водку, но хорошего, как его тогда называли, минского бальзама, налила нам по рюмашке, второй; так и успокоились, так и уснули, и про смерть забыли, и про любовь. И уже к этому разговору не возвращались.

Нет, она не умерла! Но беда случилось с Ванечкой, и он позвонил, а мне дурно стало. Хорошо, подружки были рядом, выбрались с ними тогда на прогулку; подхватили, усадили на скамейку, вызвали скорую. Врачи сказали – сердце, надо меньше волноваться. Ой, молодые! Много ли они понимают! Как меньше волноваться! Попила водички, подышала, выпила таблеточек, хорошо дома пустырничек остался. Помогла моему Ванечке! Как не помочь? А потом не могла дозвониться. Все временно недоступен и временно недоступен абонент. Какое уж тут временно?

Нет, Ванечка не умер, конечно, полежал месяцок-другой в больнице, походил на процедуры… Нет, Ванечка не умер!

Как жаль, что я умерла.

Интересно, он вспоминает?