На Мальвинином дебютном спектакле сначала не было никаких звуков, только звенящее напряжение, и каждый присутствующий – Ваня, пара студентов, старичок и еще два-три человека в тени – оглядывался, думая: вот-вот и зрители соберутся, как иначе, ведь скоро поднимается занавес. И занавес поднялся – жидкие аплодисменты, – на сцену вышли юные актеры: для многих это был простой дебют, для Мальвины – нечто большее; она, в черном парике, играла Маргариту в вольном изложении «Фауста», где каждый герой – пациент психушки. Играла так живо и дивно, пусть сказала всего пару фраз, пробыла на сцене пять минут от силы, что Ване казалось – может, она правда вернет душу старого алхимика к свету, а заодно прихватит и его, Ванину? Он смотрел и хотел верить во все: в Бога, в дьявола, в колдовство. Не заметил, как спектакль закончился.

Зал снова скрутило от рвотного спазма вялых аплодисментов, словно истощенных кишечной болезнью; зрители разбежались еще во время поклонов: скорее на воздух, подальше от этого странного представления, воняет неправильностью! Один Ваня взял простенький букет – лежал на коленях, – подошел к сцене и вручил Мальвине. Когда занавес закрылся – зал маленький, театр частный, экспериментальный, здесь валяются в муке и играют полуголыми, если того требует задумка, – Ваня хотел написать Мальвине и уйти. Уже достал телефон, когда она окликнула его из-за кулис, снова выбежала на сцену, потянула за руку, повела за собой – накрыт стол, актеры празднуют. Ваня нехотя познакомился с парой из них; посмеялся вместе с Мальвиной, прекрасно понимая – это все игра, понарошку, так, видимость.

Как только все разошлись, как только они остались в гримерке вдвоем, освещение тут же поблекло – чужие улыбки освещали клоунскую меланхолию театра. Ваня помог выкинуть пустые бутылки и пакеты из-под сока и сперва не заметил, как Мальвина заплакала, бессильно упав на стул. Ваня сел рядом, думал спросить: «Что случилось?», но Мальвина опередила его, прошептала сквозь слезы: «Никто не пришел». Ни Карабас, ни мачеха, которой Мальвина, несмотря на все обиды, прислала приглашение. А ведь жила в получасе езды, но не отлепила себя от дивана, в который давно, шипела Мальвина, вросла; лежала, как Светлаков у телевизора, и, что в детстве, что, видимо, сейчас, повторяла: «Бездарность ты моя!» Так и воспитывала. Отец – все это Мальвина говорила в гримерке, после каждого слова сжимающейся, скоро не влезет даже мышь, – вечно ездил в командировки, и маленькой она представляла его тенью, сбежавшей от хозяина, привидением, неуловимым мстителем. Думала, он взаправду супергерой, летящий на крыльях мрака ради, повторяла за мачехой, бла-го-сос-то-я-ни-я. А мачеха все продолжала, перекрикивая «Голубые огоньки» и милицейские сериалы, рекламу супермаркетов и скандальные ток-шоу, «Большие гонки» и выпуски новостей: «Как можно стать даже не гением, а простым талантом в эпоху штамповки, в эпоху сотен таких же, считающих себя творцами с большой буквы!»

Мальвина выдохлась. Ваня аккуратно приобнял ее за плечи. Не говорил ничего о себе – она и сама знала о библиотекаре-черте, о ржавых турниках, о глупых мальчишках, о безымянном отце и даже о гадалке; об отсутствии смысла, когда вокруг никто не верит. Тогда, зашептал ей Ваня, успокаивая, ты начинаешь добывать эту веру сам, искать, как золотой песок в ленивых речках, никому не показывая, хватаясь за любые способы добиться желаемого. Ты прыгаешь с камня на камень, прекрасно зная, что это не камни вовсе, а чьи-то лысые головы – быть может, ибсеновских троллей, – на которые надо с силой наступать, иначе вновь провалишься в холодные воды и растеряешь собранный по заштопанным карманам песок. Ему, закончил Ваня, вечно говорили то же самое, но другими словами: «Хватит фантазировать, вернись в реальность, вон лучше подтянись во дворе, ать-два, ать-два, что же ты не как другие дети, это крестная тебя разбаловала, напривозила дурацких комиксов о каком-то там Петро Голдене из пендостана и давай петь канарейкой и поддакивать, да-да-да, да-да-да».

Неслучайно, видимо, – заключил Ваня, когда они с Мальвиной, забрав букет, ушли из театра, – они встретили друг друга. И может, погибнут друг без друга.

После того спектакля Ваня особенно часто начал рассказывать Мальвине о задумках пьес, а она – о своих новых ролях. Сетовала: «Жаль, мы уже не дети, не можем поклясться в дружбе на крови, порезать ладони осколком стекла и закопать его под старым деревом, ведь взрослые на то и взрослые, вечно нарушают клятвы, хоть чернилами по бумаге, хоть кровью по стеклу». Однажды Ваня поделился с ней мечтой о «Пер Гюнте»: еще на первом курсе заслушался лекцией на зарубежной литературе. За ночь прочитал всю пьесу и даже успел посмотреть пару постановок на перемотке, а утром, разбитый, помятый, ни о чем не жалел, ведь вспомнил – то ли это было первое воспоминание после пробуждения, то ли ему вовсе приснилось, – как уже читал о злоключениях Пера в библиотеке ржавенького городка, но не дошел и до середины: слова казались какими-то чужими, неправильными, а буквы – иероглифами, сложными закорючками, так и признался черту-библиотекарю, а тот улыбнулся и блеснул глазами-пуговицами. Но уже тогда Ваня полюбил самого Пера и вот теперь доказывал на семинаре: нет, прежде все читали о нем не так, он не подлец-гуляка, бегущий от ответственности, не дитя поколения нулевых, возведенного в абсолют; он великий трикстер, просто иного толка, слишком очеловеченный. Когда преподаватель пожал плечами и только ответил: «Ну ладно, вот это все аргументированно и распишете в эссе, спорить со студентами себе дороже», Ваня решил – однажды поставит «Пер Гюнта». Идея, плод волшебного дерева воображения, зрела, наливалась неудачами, болезненными воспоминаниями; зимние морозы крепили ее, как виноград особого сорта, летние ночи насыщали верой в собственные силы.

Ваня рассказал Мальвине о своем «Пер Гюнте», объяснил тогда уже оформившуюся задумку, и Мальвина загорелась: вызвалась найти актеров, лучших, каких сможет, – первым чуть ли не за руку привела стеснявшегося кудрявого первака с театрального факультета. В тот же день Ваня признался: хочет, чтобы она сыграла главную женскую роль – точнее, роли, – лучше ее не справится никто; точнее, ни с кем это не станет похоже на оживающую сказку. На оживающую мечту.

Предай он ее тогда – что бы было?