Утро – головная боль, утро – привкус проблем, утро – слипшиеся веки. Ваня не видит, кому отвечает в нападавших за ночь сообщениях, пока не добредает до ближайшей кофейни, не выдавливает из себя улыбку, не просит «как обычно». И только под капучино с двойной порцией эспрессо очертания контактов наконец обретают форму, а туман вокруг вчерашнего дня рассеивается, и все равно не разобрать, где правда, где выдумка. Но Ваня разбирается и с другими делами – в театральном чате уже кидают утренние мемы кто во что горазд, Мальвина пишет с извечным «Как ты?»; с таким же извечным «Увидимся» пишет Лариса.

Надо поддержать легенду, написать ей что-нибудь приятное, приготовить сюрприз – Ваня уже нашел, куда сводит ее вечером, чтобы успокоить и умаслить, бар, посвященный поэтам Серебряного века, – а хочется кинуть переписку в архив, заблокировать, заблокировать, заблокировать… Но ничего, немного осталось. И пока Ваня пишет ей, чтобы не беспокоилась по поводу галереи, мол, все наладится, чтобы готовилась провести приятный вечер – место встречи он пришлет позже, – и волшебную ночь – как он ненавидит эту фразу, – ему названивает незнакомый номер. Какие тролли хотят добраться до него? Орки стоматологии, гномы банка или, быть может, эльфы из ежегодной лотереи?

Ваня закрывает глаза, делает большой глоток кофе, пытается прийти в себя – вчерашний день не дает покоя. Ведь бывает же…

Снова звонок. Ваня не выдерживает, отвечает и, смотря на кружку с остатками кофе, будто там, в пенке, – шпаргалки, – говорит:

– Блять, ну сколько можно, я занят! – Он забывает о лоске слов всегда, когда злится, нервничает, боится. Мат – его успокаивающий отвар. – У меня и так трещит голова, и если вы хотите предложить мне подлечить зубы или принять участие в опросе, то идите на хуй!

– Да, я догадывался, что вы занятой человек. – Ваня не успевает положить трубку: голос, низкий, суровый, сжимает сердце мертвецкой каменной хваткой. – Мне уже рассказали.

– Слушайте, кто бы вам там чего ни наговорил… – Интуиция подсказывает: ответ неверный, но Ваня продолжает: – Идите уже слышали куда.

– Опрометчиво, Иван. – Незнакомец усмехается. – По рассказам Олечки я вас как-то иначе представлял. Впрочем, не отрицаю, что мог быть назойливым – я старался.

– А, вы… – Руки холодеют. Свободной Ваня хватает чашку, но та уже остыла. Сквозит из-за открытой двери кофейни: утро прохладное. Или кажется? – А как вы…

– Не теряйте дар речи, вас это не красит, вы ведь сладко поете, – вздыхает отец Оли. – Что остальным, что мне. Попугаи хороши, пока красноречивы. Ну как вы думаете? Конечно, Олечка прибежала ко мне, визжа от радости, после вашего с ней разговора. И конечно, я попросил у нее ваш номер.

– И какая у вас ко мне просьба? – Ваня приходит в себя.

Чего только испугался? Неужели думал услышать голос тролльего короля, или жуткого нищего, или, того хуже, крестной – и зачем только мерзавцы напомнили?! Нет, не так, нельзя делать их слишком реальными – и почему такое почудилось? Но этот звонок, быть может, облегчит ему жизнь: главное – играть роль, выпрямить спину, держаться; на том конце – деловой человек.

– Ну вот, уже намного лучше. – Слышно шуршание бумагами, скрип кресла на колесиках. – Теперь ваша картинка у меня как-то склеилась в голове. Иван, мне без разницы, как, сколько и в каких позах вы трахаете мою Олечку… – Пауза. Легкий кашель, будто бы затяжка. – Но мне важно, как, сколько и каким образом вы ее радуете. Понимаете меня?

– Ну как вас не понять. – Отвечать надо коротко, метко. Это сделка на человеческом счастье, так она и заключается.

– Чудненько. В общем, я люблю, когда все мои женщины счастливы. – Он будто отвлекается на что-то. Пауза долгая, неестественная. – Я готов платить за счастье моей девочки, и готов платить много. Что у вас там, театр? Постановка? Приезжайте сегодня часам к шести. Обсудим. Не струсите?

Нет. Не материться. Сейчас нельзя.

– Обижаете, – улыбается Ваня сам себе. Знает: там улыбку почувствовали.

– Ну что же, прекрасно, сейчас сброшу вам адрес. – Отец Оли снова садится в кресло, опять шуршит бумагами. – И помните, Иван, таких, как вы, я обычно ем на ужин. Так, имейте в виду.

Разговор окончен. Ваня залпом допивает кофе, шепотом ругается; каждое слово – выстрел разрывной пули. Что же это такое, почему все навалилось разом, он привык решать проблемы поступательно, а теперь по пути на репетицию придется думать об отце Оли, о Ларисе, о троллях… Нет, последнее надо выкинуть из головы. Знал бы этот властитель кабинетов, как его, Ваню, уже называли трусом, когда он отказывался красть сигареты в местом магазинчике – так, забавы ради, курили из мальчишек с ржавыми руками и сердцами всего двое, самые старшие, – и когда юлил, избегая драк, и когда выдумывал отговорки, лишь бы пропустить важную контрольную: градусник к батарее – температура, чашка растворимого кофе без молока и желтые зубы – острая зубная боль, мамины духи на глаза – аллергические слезы. Но отец Оли… она обрисовала его большим, важным, хищным. С таким встречаться вправду жутковато – все равно что с мешком на голове приезжать к боссу мафии или к диктатору, озвучивающему предложение, от которого невозможно отказаться. Выбора не оставляют.

Уйдя в мысли, Ваня практически не следит за начавшейся репетицией, отвлекается, только со второго раза слышит вопросы актеров и отвечает монотонными «да-да-да, продолжайте». Больше всего старается не замечать Мальвину – сегодня ее много, и это тревожит, нужно ведь еще рассказать ей про Олины хотелки, договориться, чтобы пару раз уступила сцену… А что там говорили тролли? Предлагали решение всех проблем? Стоп, не думать о них. Только этого не хватало. Не сейчас. Может быть, как-нибудь перед сном, в кровати, когда рядом не будет никого, получится собрать причудливый пазл успеха – каждая деталька встанет на свое место, останется только как следует зафиксировать ее.

– Вань. – В перерыве Мальвина садится рядом. Он делает вид, что не замечает ее. – Ва-ня-я-я, все хорошо? Это ты после вчерашнего так? Я же тебе говорила, под одеяло и спать…

– Да не обращай внимания, – отмахивается он. – Так, самочувствие не очень. И задумался о всяком. В дурку пока рано. Надеюсь.

– И о чем ты задумался, мыслитель? Ты, кажется, последние полгода только об одном и можешь думать – о спектакле. Так, что уже тролли мерещатся! – Мальвина хочет рассмеяться, но не находит отклика на Ванином лице. Стараясь не оставлять зазора неловкой паузы – актриса! – тут же добавляет: – Ну или не только о спектакле! На всякие удовольствия в разных позах вас тоже хватает, господин режиссер. Вот и думайте, о чем я!

– Да я задумался о предательстве… – протягивает Ваня, словно не услышав пассажа Мальвины. Стучит костяшками пальцев о подлокотник зрительского кресла. Медленно и мучительно решается.

– Чего вдруг? Это ты уже планы на следующую постановку строишь? Что, мы бахнем «Мастера и Маргариту»? Давай сперва хотя бы расхреначим всех троллей. И просто бахнем по «Маргарите»… – Мальвина закидывает ногу на ногу. – Ну давай, колись уже. Мне-то все можешь рассказать.

– Да я вот думаю. – Ваня вздыхает. Смотрит в пол. – Предательством ли будет, если на репетициях твою роль еще два-три раза дополнительных прогонов сыграет Оля?…

В повисшей паузе легко утонуть, захлебнуться. Ваня поднимает глаза на Мальвину, сидящую с каменным лицом.

– Если считаешь, что после такого меня надо побить. – Он выпячивает грудь. – Бей, не жалей! Я весь твой!

Мальвина ударяет его ладонью. Сильно – даже жжется.

– Да, надо бы! – Она срывается на смех. – За то, что ты такой идиот! Ну что за глупости – конечно, я не против. Думаешь, совсем дура? Вижу ведь, как она смотрит на нас, пока мы репетируем. И как прикладывает к себе костюмы и иногда крутится в гримерке у зеркала.

– Она, знаешь, как попросит, как сделает вот такие глаза… – Он пытается повторить выражение Кота в сапогах. Понимает, как идиотски выглядит, – смеется. – И что делать? Отказывать? Я просто боялся, что ты…

– Ваня, это пара репетиций. – Мальвина кладет руку ему на плечо, приобнимает. – Я ведь тоже девушка. Тоже все понимаю. У каждого есть маленькие желания. А если бы она попросила, а ты бы отказал… представляю, каково это! Сплю с ним, а он даже в такой мелочи не готов помочь!

– Есть такой формат «без обязательств», – напоминает Ваня.

– В котором все равно почти всегда появляются обязательства, – передразнивает Мальвина, но это он пропускает мимо ушей.

– Спасибо, что не обиделась.

Как хорошо, одной проблемой меньше.

– Я же не без мозгов! – Мальвина встает, хватает Ваню за руки, тянет на себя, вытаскивает из кресла. Он сопротивляется. – Ну дав-ай! Кто тебя надоумил про предательство? Мадама твоя?

Не хочется думать о Ларисе – порой, в «космическом потоке вдохновения», она действительно часами вещает об искусстве, ищет, почти как одержимый с интернет-форумов, связь между несочетаемым: графикой Дали, текстами Гессе и идеями Платона; фантазиями Борхеса, чудовищами Босха и крысами Бэнкси; биографией Нерона, картинами Мунка и повестями Гоголя; в такие моменты она – поэтесса в шелковом платье музы – говорит мелодично, без остановок и требует его, Вани, ответов, а он мечтает поскорее расплатиться с ней дешевыми подарками, дешевыми комплиментами и дешевым сексом – она сама возведет все в абсолют, ведь в тех облаках, где она витает – и всегда мечтала, с ее же слов, витать, – всякая мелочь десятикратно прекрасней.

Мальвина всегда говорит ему, когда он сетует на Ларисино пустословие: «У меня вообще нет права тебя осуждать – я и ради роли трахалась, и дарила какую могла любовь, и мечтала яростно до невозможности, веря в собственную исключительность». И вот Ваня уже вспоминает, как приехал к ней после расставания с Карабасом, скандала: она позвонила под утро, заплаканная, – и помогал собирать осколки тарелок, казавшиеся ее, Мальвины, осколками, еще теплыми, только-только открошившимися от души. Она сидела на табуретке: залезла с ногами, обхватила колени, плача и повторяя одни и те же тихие проклятия Карабасу: «Мудила, мудила, мудила…»

– Да нет, не Лариса, и уже хорошо, – отмахивается Ваня. – Забей. Пора возвращаться к репетиции. – Он наконец дает Мальвине вытянуть себя из кресла. Хлопает в ладоши. Где нашел в себе бодрость? – Так, ребята, собираемся! Сегодня еще немного осталось. Давайте замутим настоящих троллей и кобольдов!

– Про Олю им скажешь? – шепчет Мальвина.

– Попозже. Даже, наверное, напишу, как закончим. Все равно нужно будет время, чтобы график пересобрать. Я ее предупредил.

Все потихоньку стягиваются на сцену. Кто-то, кажется, хихикает на задних рядах – Ваня не выдерживает, оборачивается, заглядывает под кресла. Никого. Или видит горящие желтым глаза? Мурашки по спине – за ним опять следят. Неужели они же?

Но репетиция продолжается, Ваня мечтает провалиться в нее. Только думает все еще об одном.

Правда ли предательство, а не трусость, как их заставили выучить на уроках литературы, когда проходили «Мастера и Маргариту», – самый страшный грех?

После репетиции Ваня убегает раньше всех. По дороге – вбил в навигатор присланный адрес – пишет в чат: завтра репетиция отменяется, давайте отдохнем, да и я себя неважно чувствую. Ему желают здоровья – а лучше бы пожелали стабильной кукухи. В голове вновь ударом гонгов троллье «Крес-тна-я!» – он вздрагивает, думает, ах как было бы просто: раз – и правда стать собой довольным; может, тролли – не так уж и плохо?

Ваня спешит. Поднимается ветер, голубое стеклянное небо постепенно коптит серыми тучами с трупно-фиолетовыми пятнами. Капризы погоды – мелочи, Ваня не переживает, даже когда слышит далекий гром; тревожится о другом – опять холод гусеницей ползет по спине, опять кто-то пристально наблюдает за ним. Завернув в безлюдный переулок, Ваня замедляется, останавливается и прислушивается – не показалось, звук шагов по гравию стихает. Гнетущая предгрозовая тишина – даже гром больше не стремится нарушить ее.

– Дедушка сказал, – Ваня вздрагивает, услышав знакомый голос. Он снова упал, ударился? Разворачивается, опускает взгляд – узнает маленького тролленка с желтыми глазами, – что обиды на вас не держит!

– Ну, блять, просто замечательно! – Ругань – способ борьбы с потусторонним. Она чересчур реальна. Она – крест, святая вода и осиновый кол Ван Хельсинга. – Мне-то это на хуя знать? Вы и так оказались настоящими. Хотя все еще думаю…

– Настоящими-настоящими! – вскрикивает тролленок, подпрыгивает, бьет в ладоши. Ваня отшатывается. – Дедушка послал меня еще раз напомнить, что троллем жить сейчас проще и слаще! Ведь тролль собой всегда доволен…

– Я тоже собой доволен, – хмурится Ваня. – Просто съебись, будь ты хоть пранкером, хоть моей отъехавшей кукухой. У меня и так голова кругом… ай!

Тролленок щиплет Ваню – когти рвут брючину.

– Настоящий, настоящий! – опять радостно хлопает в ладоши. – А ты, сказал дедушка, не забывай его слова! А я за тобой послежу – и помогу. Вот сейчас тебе помощь троллья нужна? Тролли всегда знают нужные сло-ва-а!

– Ты поможешь мне, если сквозь землю провалишься! – Ваня резко разворачивается, не желая видеть тролленка, и идет дальше.

Что, так просто? Больше нет ощущения слежки. Чудесно.

А что, если тролли и правда смогли бы помочь? Перу от них только прибавилось хлопот и проблем, ну так кто сказал, что он правильно с ними договаривался – отнекивался, когда надо было… соглашаться? Пришить себе хвост и позволить разрезать глаза, покромсать язык – и все безобразное тут же стало бы прекрасным, мораль забылась бы в одночастье, и все, что на уме, тут же было бы сказано. Никаких дилемм, никаких выборов? Вот будь он, Ваня, троллем, в пасмурные дни бессмысленной былой работы проще бы стало карабкаться по отвесным скалам карьерной глыбы? Осталось бы в сердце место любви, какому-нибудь там роману с продолжением и счастливым финалом? А сейчас?

Да ну, какие тролли! Шли бы они в жопу – с чего взяли, что у него проблемы? Все у него прекрасно, никто не обижен! Все прекрасно. Главное, чтобы Олин папа ничего не испортил, – поторопиться бы, не опоздать.

Опять улюлюканье. Нет – звонок. Лариса. Ваня рычит, морщится, натягивает улыбку. Неохотно берет трубку.

– Ларис, привет, – льет медом. – Слушай, не очень удобно говорить, я спешу по делам. Что-то срочное? Давай, перезвоню, целую…

– Ох, Ваня! Срочное – прости, я быстро, я бы, знаешь, не стала дергать, если… – Голос взволнованный, сбивается. Плохо дело. Говорит она всегда стройно, музыкально – что может так вывести из равновесия?

– Ничего-ничего. – Он скрипит зубами. – Я успею, все норм. Так что случилось?

– Ваня, я по поводу галереи… – Лариса, кажется, сморкается.

– Что, опять?! – кричит слишком громко. Тут же добавляет, испугавшись, что она поймет не так: – В смысле, опять что-то разгромили?

– Господи! Нет, Ванечка, слава богу, нет, просто… – Лариса тяжело вздыхает. – Просто, понимаешь, мы тут посчитали, сколько будет стоить все восстановить: починка, компенсации художникам… Ах, бедные ребята и девчата! Столько творить – и потом вот так, плюх, чтобы ничего не осталась. Вандализм – чума!

– Да, ситуация неприятная. – Ваня цокает языком. Останавливается у бетонной скамейки, отряхивает ее, садится. Ветер крепчает. Небо – чернющее. – Тут даже спорить не буду.

– Нет, Ваня, дело не в том. – Снова тяжелый вздох. Поиск нужной комбинации слов. – Я… в общем… как бы тебе сказать… понимаешь, у меня нет таких денег. Придется немного влезть в кредит, да не беда, мне помогут разобраться, но… Какое-то время я не смогу радовать тебя. И поддерживать твою постановку. Боюсь – долгое. Ванечка, прости, я…

Ваня замолкает. Убирает телефон от уха. Тихо смеется – так, чтобы Лариса не услышала. Подставляет ладонь под первые капли дождя.

– Ну что ты! – Заставляет себя улыбнуться. – Все хорошо, ничего страшного! Прорвемся! Главное, чтобы с галереей все было в порядке. Знаю же, как тебе это важно.

– Ох, Ванечка, спасибо, ты мой понимающий, спасибо…

– Прости, правда уже пора бежать. – Ваня не шевелится. – Созвонимся потом. Или напиши. Хорошо?

Лариса прощается. Ваня запрокидывает голову. Сидит так с минуту – дождевые капли мерзко, куриным бульоном недельной давности, холодят лицо.

– Блять! – срывается. – Ну блять!

От этих ли проблем обещали избавить тролли? Что, ограбят ради него с десяток банков или быстро починят галерею, которую сами же разрушили? Напоят волшебным отваром из плесени и грибка стопы? Все ведь было так хорошо! Там – решено, здесь – разрулено, и вот на тебе… если бы эти уродцы не решили поразвлечься! Если бы Лариса так не охала и ахала по своему бесценному искусству! Если бы Олин папочка…

Ваня вскакивает со скамейки. Главное – ничего не испортить сейчас; главное, чтобы папочка не подкинул новых проблем, не заставил клясться в верности Оле, вступать в семью, искать Конька-горбунка – о чем еще обычно просят сказочно богатые короли?

А может, папочка – решение хоть каких-то проблем?

Ведь провал – самое страшное, что только может быть.