Тролли, тролли, тролли…

Проклятье, какие тролли! Его ждет настоящий тролль. Король не под горой, а над ней, вот она – бизнес-центр из стекла, с кафешками и магазинчиками, с офисами и студиями, со смотровыми площадками и апартаментами.

Ваня словно забывает проделанный путь, овеянный волшебным дурманом, – только-только показывал паспорт на проходной, улыбался девушке в строгой юбке и – вжух! – заклинанием возносится ввысь, на двадцатый-с-хвостом-этаж; трубит в апартаментах, снятых для ночной работы прямо над офисом, глашатай-звонок – надрывается, приглашает на аудиенцию. Олин отец – плечистый, высокий, каменный и угловатый – открывает самолично и словно занимает весь дверной проем. Хмурится, молча здоровается кивком, а Ваня мнется на пороге, заходит как-то неуверенно: здесь у него нет власти, это чужая земля, не из песка и лазурита, а из стекла и металла, сделки тут заключают иным языком, и ставки слишком высоки. Он, Ваня, просто плут в скоростных сандалиях, а здесь заседают хитрецы, годами плетущие паутины, строящие планы внутри планов.

Дверь закрывается автоматически. Ваня быстро снимает кроссовки, спешит миновать коридор – в голове гремит непрошеный Григ – и, стараясь даже краем зрения не заглядывать в спальню с огромной белой кроватью, заправленной криво, идет прямо, в кабинет. Оказавшись на пороге, не успевает оценить обстановку – замирает, услышав внезапный добрый смех и увидев на лице Олиного отца улыбку – грубость его формы сразу сменяется округлостью, широта плеч компенсируется размером живота, а тяжелое дартвейдерово дыхание – бессвязными причитаниями после попыток поудобнее устроиться в кресле. Пиджак строгий, черный, на размер больше, чтобы фигура казалась еще мощнее; рубашка – белая, выглаженная, с серыми полосками на воротнике.

– Слышали бы вы свой голос сегодня по телефону. – Все еще посмеиваясь, он предлагает Ване сесть. В руках крутит корону из золотистого картона – все это время стояла на столе рядом с лампой, роняющей холодный свет на бумаги и планшет, отвечающий столь же холодным мерцанием экрана. – И видели бы себя сейчас в дверях. Этот трюк всегда работает!

– Простите? – Где же весь словарный запас, чем обольщать и уговаривать? Неужели забыт человеческий язык, остались только глупые песенки троллей?

Олин отец надевает корону – буднично, словно шапку в сильный мороз.

– Да бросьте, Ваня, вы же меня каким нарисовали? Шкафом, бандитом из 90-х, персонажем комикса, ну в крайнем случае каким-нибудь Марселласом Уоллесом. – Он гасит планшет, наливает воды из графина в стакан со льдом. В сером кабинете с серой мебелью стекло кажется невесомым, мерцание ламп – на столе и в потолке – превращает его в осколки таинственного лунного камня, короли и не такое могут себе позволить. – А я на деле – кто? Ну да, король. Кутить люблю, безобидно. И наследственность у меня дурная, так что могу и… да. А, это? – Заметив Ванин взгляд, прикованный к золотистой картонной короне, он снимает ее. – А это от Олечки. Ей тогда лет шесть было, как сейчас помню. Увидела в «Бургер Кинге», когда на выходных осталась с матерью, и решила сделать мне сама – до дня рождения терпела. Придает уверенности, знаете ли.

Он надевает корону обратно. Делает глоток воды.

– Ну и чего вы молчите? После рассказов Олечки вы казались мне прозорливее – смышленый болтун!

– Иногда смышленость – это промолчать. – Ваня наконец находит нужные слова. Он больше не в канализации, нет ничего сверхъестественного, с людьми договориться проще, всем нужно одинаковое: деньги, еда, секс, развлечения. Если все выстрелы острых слов и обещаний – мимо, надо искать где-то между, на пересечении этих кругов, очерчивающих орбиты жизней.

– Ладно, вы мне нравитесь, пока оправдываете мои ожидания. – Он вдруг снова делается каменным, серьезным. Серый пиджак и цветная рубашка становятся с кабинетом единым целым. Глаза становятся лунными камнями Хорошо, не пуговицами! Он ударяет костяшками пальцев. Блестит обручальное кольцо. Детали важны, но Ване кажется, что он все забудет, как только выйдет на улицу: вновь вжух – и волшебство этого места пшик – и вспышка; где-где я был, что-что случилось, куда-куда поставил свою подпись? – Знаете, я когда-то был романтиком, может, как и вы сейчас. А потом понял, что жизнь стоит больших денег. А делать деньги – совсем не весело и не озорно. И одинаково скучно быть что вечным поэтом, что вечным королем – и все же пришлось выбрать второе. Что вы там удумали с моей Олечкой?

– Всего-навсего хотел предложить ей…

– Да-да, она уже говорила, главную роль в паре репетиций, это-то я помню. – Он предлагает воды. Ваня соглашается, нарушает древнее правило – ничего не пить и не есть в волшебной стране, но стоп, почему волшебной, обычный офис, деловые переговоры, не канализация с пляшущими человечками. – Я даже уверен, что вы сказали ей это после того, как узнали обо мне. И обо всем этом. – Он разводит руками. Передает Ване стакан воды.

– Ну, вообще-то у нас с Олей… – начинает Ваня, но осекается – говорит глупости. Отбивается деревянным копьем с обсидиановым наконечником от конкистадорской сабли, шепчет шаманский заговор в ответ на грохот пороховых пистолетов. Нет, этот босс ему не под силу – слишком плохо Ваня знает читы для такой игры, не дорос до максимального уровня, и все же он здесь, с одной жизнью вместо трех обещанных – и с одной попыткой.

– Не говорите ерунды. – Король вновь добреет. – Я все понимаю. Но если Олечке нравится… вы бы слышали, как она была счастлива, когда рассказывала об этом вашем спектакле. О возможности не только стоять где-то за сценой, глядя, как остальные надевают ее костюмы, но и самой играть. Я знаю, Ваня, как она плоха во всем актерском. А она знает, что я знаю. И все же… как вам кажется, хороший отец – это какой?

– Не знаю. – Ваня пожимает плечами. Принимает правила игры: говорить, обсуждать, беседовать на отвлеченные темы. – Я своего не помню. Знал бы, где его могила, плюнул бы. Наверное. Проиграл в карты какому-то генералу в нашем военном городке, задолжал кому-то и сбежал. Если верить матери.

Олин отец усмехается.

– Ну, я хотя бы уверен, что моя жена про меня такого бы не сказала. Когда была рядом. – Он стучит костяшками пальцев. – А мне всегда казалось, что хороший отец потакает капризам своих уже вполне взрослых детей. Если может себе это позволить… а мало в мире того, чего я себе не могу позволить.

Он открывает ящик стола, нагибается, достает несколько стянутых резинкой пачек долларовых купюр – мертвые президенты наблюдают с интересом.

– Что, думали, такое только в кино бывает? – И вновь улыбка смягчает его черты. – Вот это все, Ваня, будет ваше. Но не прямо так, с моего стола, а в качестве услуг. Вы хотите громкий спектакль? Пожалуйста. Я помогу вашим троллям и кобольдам ожить. Я помогу им захватить мир…

– Не надо, чтобы они захватывали мир! – Слишком живы канализационные воспоминания – или бредни? Ваня быстро исправляет ситуацию. После небольшой паузы улыбается и, как кот в Масленицу, мурлычет: – Надо, чтобы его захватил я. Точнее, мы с Олей.

– Ну вот и прекрасный подход. – Деньги вновь оказываются в столе. – Я побуду вашим Щукиным от мира театра, дедушкой-меценатом. Я вложусь в вашу затею, подключу знакомых из пиара. Отыграете хорошо разок – устроим вам и гастроли, и тут, и за рубежом, пусть только границы откроют. Когда знаешь нужных людей, все делается щелчком пальцев – так куда проще творить мир, чем самолично. Однако… – И вновь каменные черты, перед Ваней коронованный человек-скала, и скала наклоняется к нему, вот-вот сойдет лавина, глаза-лунные-камни прошибут взглядом. – Сами понимаете что, да?

– Ну конечно, Оля получит главную роль. Я уже обсудил это с командой, пара-тройка репетиций начиная с завтрашнего дня, где ваша дочка – звезда, – вздыхает Ваня, как бы давая понять, что не нужно пояснять очевидное. Не скрывает своих намерений. Сейчас бесполезно. Тут другая игра. – Понял это сразу, как узнал о вас.

– Нет, не поняли. Я ведь не об этом, Ваня. – Он откидывается в кресле. Складывает руки на груди. – Вы сами знаете. Репетиции – ерунда.

– Простите, но я…

– Вы меня прекрасно понимаете! – Он смеется. – Дайте себе еще немного подумать, сейчас до вас дойдет. Ну? Ваня, я ведь спрашивал – кто такой хороший отец? Хороший отец в лице меня хочет, чтобы Оля сыграла главную роль. Не только на репетиции. Вообще. Во всем спектакле. Как будете петь теперь?

Нет. Исключено. Невозможно. Будет провал, катастрофа! Получится не спектакль, а детский капустник: что скажут ребята, сможет ли Оля выдавить хотя бы пару слов перед полным залом? И как отреагирует Мальвина? Мальвина… Он ведь предаст ее! По-настоящему – так, что пути назад не будет. Но…

Ваня вспоминает звонок Ларисы – разговор отзывается холодными гудками в голове, – пляски троллей, обещавших помочь. Лариса не даст ему ни копейки или даст – но копейки, и рухнет задумка, еще недавно державшаяся на золотом фундаменте; когда успела стать Вавилонской башней? Ему нужны деньги. И вот решение. В конце концов, Олю можно научить – хоть как. Дать время. Вытянут другие актеры… и зрители не заметят. Нет, заметят! Но Ване нужны деньги этого короля, разграблена его главная сокровищница – а вот открывается другая, сама подсказывает волшебные слова. И можно будет покончить с Ларисой. Перестать улыбаться ей, трахать ее, слушать ее…

А Мальвина… Он скажет ей. Она поймет. Всегда понимала. Поймет ведь?

– Знаете… – Ваня прочищает горло. Король наливает ему еще воды, толкает стакан. Ваня делает маленький глоток. – Это для меня очень сложное решение. Можно сказать – шагаю через себя. Ломаюсь. Но… если я соглашусь, мне будет нужна не только помощь с пиаром. Сложились некоторые финансовые обстоятельства…

– Сказали бы проще – больше бабок надо! О них отныне можете не думать. Да, в вас даже по испуганному голосу в телефоне чувствовался деловой подход, я не теряю хватки. – Олин отец встает, дружески хлопает Ваню по плечу, снимает корону, кладет на стол. – Может, вы когда-нибудь напишете книгу «Как заключать сделки». У меня вот все руки не доходят. Потесним старину Трампа! Тогда мы с вами услышали друг друга, Ваня? – Он протягивает руку. – Понимаю, что это сложно. И не требую строго «да» или «нет» сейчас. Подумайте. А завтра я позвоню. И тогда хочу слышать финальный ответ.

– Спасибо. Мне правда… нужно о многом поразмыслить.

– Вот и не бегите вперед паровоза.

Ваня жмет королю руку молча. Не выпуская его холодную каменную ладонь, говорит:

– А что, если мы провалимся? Что, если Оле от этого будет только хуже?

– Вы просчитываете риски или пытаетесь меня поддеть, Иван? Первое я ценю, второе ненавижу.

– Я и без того собирался ответить первое. – Ваня хмыкает. – Теперь у меня нет вариантов.

– Какие же это риски! Я знаю мою девочку, поверьте. Ей главное – получить эмоций, исполнить детскую мечту… Да, она не так хороша, как эта ваша, как ее там, актриса… а что так смотрите? – Олин отец фыркает, поймав Ванин удивленный взгляд. – Олечка всегда рассказывает о своих переживаниях. Я у нее порой вместо психотерапевта. Просто имен не запоминаю – дурная привычка, еще с института. Для нее это будет успехом в любом случае. А для вас…

– Вряд ли для меня провалом можно будет назвать новое финансирование, рекламу, туры и все вот это вот без моей головной боли, – заключает Ваня, сложив ладони на коленях. После рукопожатия почему-то хочется сидеть именно так – вдруг и его пальцы стали каменными?

– А со старым что стало? Поделитесь?

– Предпочту промолчать. Больная история. – Ваня допивает остатки воды.

– Ваше право! Ну вот, видите. Не переживайте, спектакль хуже от этого не станет. – Король задумывается. – Я когда-то очень любил театр. И с женой ходил часто. Поверьте, рядовой зритель, если тролли и кобольды оживут, ничего не заметит. Пер Гюнт? Да кого там когда интересовали герои! Все только и ждали, что нечисти. И того, который всех в пуговицы переплавляет. Вот это вам хоррор, какой там Стивен Кинг!

– А теперь? – Последний вопрос Ваня решает задать просто так, из любопытства. Уже встает.

– Что теперь?

– Ну, вы говорите – любили театр, ходили с женой. А теперь?

– А. – Король вновь берет корону, крутит. – Да скучно стало. Предсказуемо. Я как-то зачерствел. Давно еще. В общем, Ваня, вы все правильно поняли, очень вовремя встали, знаете толк в переговорах – ждите завтра звонка.

Никакого волшебства забвения, напротив – покинув кабинет, Ваня только и думает, что о разговоре. Беспорядочно бродит по улицам, проходя мимо то одного входа в метро, то другого; давно пора в путь, а он все гадает, хрустнут ли его позвонки в пасти трехголового чудища, повелителя ледяных чертогов предательства? Какое-то троллье колдовство, не иначе! Может, все вокруг давно стали троллями, но внутри, а не снаружи, как соседи в военном городке – сиплый старик с носом-картошкой и молодая учительница, боровшаяся с тараканами в классе и прыщами на лице? Ведь к этому все и шло, как там ему снилось – снилось, снилось, конечно, снилось! – сегодня? «Будь собой доволен» – это ли не девиз всякого, кто самолично разбил себя на крестражи, уверовал в комфорт без границ? Так, может, с начала времен и тешил себя человек заклинаниями да ритуалами, зная, что однажды станет наконец собой доволен и плевать будет с высокой колокольни на остальных: сперва заплюешь богов, потом – людей выдающихся, потом – заурядных? Значит, ошибся троллий канализационный король, зазывая его домой: нет, он давно дома, среди таких же троллей, как он, думающих, как бы упросить, как бы подсластить, как бы убедить; и значит, ошиблись сказочники, делая тролля противником прогресса, воплощением дикой, оставленной человеком, а после изуродованной им природы, – прогресс развращает слабовольных, и тролли – его верные дети.

Скажи ему кто, что так можно было сделать с самого начала, он бы даже не посмотрел в сторону Ларисы, не стал бы самолично вписывать себя в холст «Неравного брака», просто бы кружил вокруг Оли и стягивал с нее зеленое белье – да, конечно, Оленька, хочешь вот этого, пожалуйста, и этого, конечно, да, я буду любить тебя и ласкать тебя, да, ой, Оленька, а не расскажешь о своем папочке, а не организуешь нам встречу? Уже давно пора знакомиться! Но думать о бесконечных «если» – удел философов; смельчаки и хитрецы лишь держат их в уме, прыгают с места на место, пока изменчивая реальность не обращается лавой под их ногами, как в школьных играх, ведь пол – это лава, наступать дозволено только на темную плитку. И вот Ваня нащупал одну такую – хочется остаться на ней, твердой, и с гордым видом смотреть на всех вокруг, но… он опаздывает. Лариса дуется, когда он задерживается, тем более сегодняшний ужин – его придумка, один из приемов дипломатов, туманящий взор, усыпляющий бдительность.

Цветы, да, купить цветы: она обожает крашенные в разные цвета – фиолетовый, малиновый, зеленый, бирюзовый – розы, они сразу обговорили, что он будет дарить именно такие, а она сможет вспоминать пошлую цитату из Шекспира – получая подарок, протягивать ее с наслаждением; губы словно в замедленной съемке под увеличительным стеклом. Ох, эти розы не раз спасали Ваню – работают лучше дорогих подарков, напоминают Ларисе о полной мечтаний молодости, когда она закрывала глаза и представляла, как ухажеры вьются вокруг нее, читают стихи, теряются в вихре таинственной любви и в конце концов доводят ее до могилы. О, она мечтала умереть от любви, ведь такая смерть – и не смерть вовсе, даже в замогильном стоне слышатся придыхания влюбленных, так ее учила бабка, все свободное время тратившая на гадалок да хиромантов.

Эти же розы, крашенные в бирюзовый – еще не сошел запах краски, – спасли Ваню и в день Ларисиного единственного приступа ревности. Тогда он вернулся поздно: они втроем – он, Мальвина, Оля – сидели допоздна, додумывая эскизы костюмов и декораций, мечтая, как бы удивить зрителя, вдавить его в кресло покруче, чем в 5D-кинотеатрах, соблазне их школьных лет, – Ваня о них только слышал, Мальвина и Оля, как выяснилось, обожали. После того как они разошлись, их нагнал особый вид усталости, похожий на опьянение: когда и двух слов связать не выходит, голова чугунная, болят спина и плечи, хочется горячего душа и долгого сна. Лариса встретила его вакуумным молчанием, хуже всякого крика. Пила на кухне крепкий кофе без молока – редкость; обычно предпочитала бокал красного сухого каждый вечер, уверяя, что это главный напиток зрелости, все прочие – юношеское баловство. И вот она громко помешивала ложечкой сахар – тогда он еще не знал, что это лакмусовая бумажка ее сдающих нервов, – и еле заметно покачивалась взад-вперед под Non, je ne regrette rien[5], другую любимую пошлость. Не дала поцеловать ее в щеку – не больно-то и хотелось касаться губами обветренной кожи с археологическим слоем тоналки! – а стоило спросить: «Что случилось?», взорвалась. Закричала, раздраженная оперная певица, обиженная Карлотта, что все знает, Ваня так долго отвечает на ее сообщения и приходит поздно, потому что трахается со своей подружкой, какой там театр! Ларису же он презирает, считает старой коровой и дурой, а ночами, когда она спит, его тошнит в раковину от прикосновений к ней!

Шокированный выпадом Ваня тут чуть не улыбнулся: как близко порой вспышки гнева подводят к тщательно скрываемой правде. Он выслушал монолог – как всегда, пышный, бессмысленный, театральный, она ведь сама знает, что все – игра, просто порой заигрывается, молодеет без всякого чана кипяченого молока, вновь верит в великое и бескорыстное, – ответил «Ты все опять придумала» и ушел. На лестничной площадке приложил ухо к закрытой двери – услышал плач; все лучше тишины. В круглосуточном цветочном у дома нашел пятнадцать больших роз – ему случайно положили шестнадцать, да какая разница, их отношения все равно мертворожденны, – в супермаркете пробил у сонной кассирши баллончик с бирюзовой краской и на скамейке во дворе – осень, холодно – покрасил, пачкая пальцы. Не дождавшись, пока цветы высохнут, вернулся: Лариса уже была в спальне, лежала одетая, читала сборник стихотворений Блока – так она обычно успокаивается, тонет в воспоминаниях о былом и мечтах о несбыточном, – и даже не заметила, когда он подкрался, обнял ее сзади – чуть дрожа не от холода, а от ее скользкой, почти чешуйчатой кожи – и положил цветы, оставившие след на белых простынях. Она простила его глубоким поцелуем, потом – коротким, но быстрым сексом. Только после выслушала его доводы. Согласилась встретиться с Мальвиной, познакомиться – после той встречи вообще больше не переживала, видя их манеру общения и, как Ваня узнал позже, не считая Мальвину конкуренткой, разные весовые категории, возрастные, умственные и эстетические, так Лариса до сих пор говорит. Наконец заснула. А ночью Ваня пошел в душ, дважды отмылся с гелем – как всегда после совместных ночей, – прополоскал рот и, подавливая тошноту, долго стоял над раковиной. Только руки отмыть не вышло – бирюзовая краска осталась на ладонях.

Теперь, подбегая к старушке-цветочнице у входа в метро, Ваня думает: может, в отражении увидел бы себя в сером пиджаке, с изуродованным лицом? Ладони вдруг потеют, чешутся. Умыть бы руки! Да… умыть бы руки…

– Бабуль, – бросает он старушке, – сколько за пятнадцать розочек возьмете?

– Продам только шестнадцать. – Голос какой-то странный, неестественный.

– Бабуль, ну не похороны же. – Ваня тянется к розе, хочет вытащить, рассмотреть одну. Замирает от холодного касания.

– Испокон веков… – старушка держит его за руку, поднимает голову, обнажает в улыбке медные зубы, сверкает глазами-пуговицами, – так водится, что выбирают день торжественный родин и погребения. Ну а того, кто прыгал то туда, то сюда, я отношу на переплавку! Бери скорее розочки, и тогда из тебя, Ваня, я смогу сделать полезные вещи – чего тянуть-то, а?

И он бежит прочь без роз. Метро говорит с ним голосами троллей, их не заглушить даже внутреннему мату: какого хрена творится, с каких пор его преследуют монстры, рожденные то ли кошмарами его разума, то ли магией запертых в башнях колдунов, о которых Ваня узнавал от черта-библиотекаря, рассказывавшего о своей молодости: как впутывался в тайные кружки, как мнил себя Великим комбинатором и мечтал найти двенадцатый стул раньше остальных, а потом сбежать в белых брюках в другую страну, черт с ним, с Рио-де-Жанейро, да только время было другое, это теперь корни человеческие оборваны, изувечены, быстро, пусть и с нестерпимой болью, врастают в любую землю – промерзший грунт тундры или раскаленный песок. Нет, Ваня не соглашался быть настоящим Одиссеем – так, его тенью, подобием, пластиковой фигуркой в масштабе 1:100, столь ценимой коллекционерами. Хотя при чем тут Одиссей?

Вагон метро трясется, люди толкаются, дышать нечем – кондиционер сломался, – все куда-то спешат, смотрят в книги и телефоны, не слышат рокота троллей, их бессмысленной песни, льющейся по тоннелям, не знают, что с ними едет Пер Гюнт – ну какие глупости! – и не замечают два желтых глаза в конце вагона, следящие за Ваней прямо из-под сиденья. Провалиться бы в проклятое никогде! В духоте мысли скисают, думается о чудном: мать всегда учила не верить в россказни о потустороннем, жизнь – ржавый железный кулак, либо защитишься, либо упадешь навзничь, никаких фокусов, все просто, алгоритмично. И Ваня единственный не боялся страшных россказней сильных мальчишек, как оказалось, трусливых перед паранормальным – даже сам сочинял байки о трупе генеральской собаки, воскресающей каждое полнолуние и превращающей всех укушенных в зомби; о бензиновом монстре, прячущемся в старых «жигулях», уже не первый год стоящих во дворах; о злобном карлике, бродящем по лестничным площадкам в темноте, больше всего обожающем человеческую кровь и мерцающие лампочки – дзинь, дзинь, дзинь, еще одна сейчас погаснет, и он запрыгнет на шею, схватит, потянет за волосы, укусит! И вот теперь потустороннее мстит ему… или нет, помогает?

Спекшиеся мысли, сгустки сварившейся крови, толкают к глупым выводам – а что, если поддаться зову троллей, они ведь кажутся такими реальными, один до сих пор глазеет на Ваню? Вдруг их помощь – то, чего ему не хватало? Вдруг потустороннее благодарит за приумноженную в детстве армию его фантомов? Чего стоит отказаться быть самим собой – он ведь и не был никогда, да никто не был: так много масок вокруг, как на стенах великого и ужасного Гудвина из старой книжки, где Ваня больше изучал картинки, чем вчитывался в текст? Если каменные тролли-солдаты маршируют, предлагают сдаться, помочь, не проще ли облегчить себе жизнь и согласиться провернуть величайшую авантюру?

Кто думает это: Ваня, тролли, кряхтящая толпа? Осторожно, двери закрываются. Осторожно – открываются; ступеньки, прощальная песня троллей, свежий воздух – и мысли пульсируют в прежнем ритме. Какие тролли? Зачем они, когда есть истинный король, сговорчивый повелитель нефти и газа, Олин отец?

Лариса опаздывает в ресторан – как обычно, специально, на пять минут, – и первый бокал вина Ваня выпивает с непривычной для себя жадностью. На Ларисино «Все ли хорошо?» – достали с этим вопросом! – отвечает: «Устал, думается всякое дрянное». Извиняется – не успел купить цветов, плотный день, забегался, но теперь полностью в ее распоряжении, этот вечер – их время. Лариса улыбается – черная вдова перед тем, как совершить рывок и откусить голову.

– Не переживай, мне сегодня и так уже подарили. Хоть какое-то утешение после всех этих историй с галереей… Прости, Ваня, прости, мне больно было говорить тебе все по телефону… Не могла дождаться вечера… А цветы дома посмотришь.

Ваня не задает лишних вопросов. Плевать. Лариса делает глоток вина и спрашивает сама:

– Тебе совсем неинтересно кто?

– Неудобно было спрашивать. Так и кто?

И Лариса рассказывает – ей дай только возможность щебетать без умолку. Интересно, выдерживают ли маникюрщицы рядом с ней больше часа? Ее бывший любовник – она никогда не говорит «бывший муж», считает это словом пошлым, хотя сама сплошь сшита из пошлостей, – предложил встретиться, вспомнить былое, помочь с галереей. Прочитал новости и, не потерявший связь с некогда второй половинкой, почувствовал ее боль – говорил, даже защемило сердце, хотя всегда было крепким, врачи удивлялись. Он подарил ей крашенные в желтый розы – сам посмеялся собственной шутке басом горных лавин, – рассказал о жизни и карьере, ради которых бросил романтику и искусство, а она рассказала о себе, но – тут Лариса накрывает Ванину ладонь своей – умолчала о нем, ее новом рыцаре. Потом говорили о пустом: немного о театре, немного об экономике, в общем, вели грибоедовскую праздную беседу, обменивались остротами и в конце концов добрели до галереи: он оценил ущерб и тут же, почти на глаз, подсчитал, во сколько обойдется быстрый ремонт с компенсациями художникам. Лариса расплакалась – от ядовитой смеси горечи и счастья.

– Может, – говорит она Ване, доев пасту с креветками. Он заказал такую же, но так и не притронулся: аппетит отбило еще в метро. Зато второй бокал вина уже пуст, – это все какой-то вселенский намек – пора начать жизнь с чистого листа? Найти себе какие-то курсы и…

– Ну ты же понимаешь, – неожиданно для себя спорит Ваня, хотя привык соглашаться с Ларисой во всем, научился не замечать лунный глаз гиганта, – что не бывает ничего с чистого листа. Это все уловки. Фокусы.

– Разве?

О, еще как! Не бывает чистых листов, все они уже исписаны случайностями и закономерностями, невероятными совпадениями и мировыми потрясениями, и среди этих нестройных нот жизни, там, где осталось свободное место, приходится вписывать строки собственной судьбы; это еще одна игра – побеждает тот, кто впишет как можно больше собственных слов в чужие листы.

– Ну да, – пожимает плечами Ваня. – Знаешь, как мне говорила крестная? – Зачем он вспоминает ее?! Тролли, кажется, снова поют; Ваня незаметно заглядывает под стол – не притаился ли там маленький посланник? – Чтобы начать с чистого листа, надо заново родиться. Там уже любые листы будут чистыми: ничего не будешь помнить о былом.

– Твоя крестная… – Лариса задумчиво замирает с бокалом в руке, – была мудрой женщиной…

Нет, это не она мудра, а он хитер: крестная такого никогда не говорила, сам только что придумал, забил гвоздь в бесполезном разговоре. Выслушал оставшиеся причитания Ларисы о сухости современной поэзии и бессмысленности социальной прозы и, заплатив, отвез ее домой. С порога она принялась целовать его и шептать, как соскучилась, а он мечтал поскорее закончить эту пытку, но отвечал словами ласковыми и возбуждающими; кровать, горячие тела, ломаный ритм подгорных барабанов. Конец. Занавес. Титры. И сцена после них: два обнаженных тела – худое и пышное – лежат, как бездушные куклы, и глубоко дышат. Молчат, смотрят в потолок.

– Скажи мне… – Ваня знал, что спросит это ночью, когда все кончится. – Ты бы… ай, накипело.

Он дразнит Ларису. Она клюет.

– Нет уж, продолжай, раз начал. – Она поворачивается к нему. – У меня бабочки в животе каждый раз, когда ты делишься чем-то своим. А то только слушаешь.

– Разве женщины не мечтают о таких мужчинах? – снова дразнит. – Молчаливых слушателях. Фигурках с головой на пружинке, кивающих и повторяющих «да-да-да-дорогая-ты-права, ой-ой-ой-дорогая-как-ужасно»?

– Я – нет. Другие женщины просто… дуры?

Зачем она врет? Она ведь этого и хочет. Сейчас наверняка попросит послушать ее стихи. А Ваня ответит – устал, пора спать.

– Как сладко звенит это слово в ночной тишине… – напевает Лариса, прикрыв глаза. – Вань, послушаешь перед сном мои стихи?..

– Давай утром? Устал ужасно. – И вновь он угадал. – А пока скажи мне, – Ваня вздыхает, – предательство – это ужасно?

– Какой ты маленький! – Он ждал не такого ответа и уж точно не ее смеха. – Предательство – это стиль нашей жизни. Это вся наша жизнь: безобидный обман да маленькие предательства. И не говори, что никогда об этом не думал.

Он не думал, он поступал так: безобидно обманывал и по-малому предавал. Но то было с людьми далекими, то были забавы Тома Сойера, бегущего из родных краев, и авантюры Остапа, знающего – жизнь больше не сведет с этими обманутыми. А теперь…

– Давай по-другому. – И почему так хочется говорить об этом с Ларисой? – Что бы ты сделала, если бы тебе пообещали… допустим, организовать выставку мечты в какой-нибудь крутой парижской галерее, прости, я не разбираюсь. А в последний момент заявили бы: ой, прости, мы подумали и решили провести другое мероприятие…

– Послала бы этих призрачных парижан куда подальше. – Лариса тянется за сигаретой. Чиркает зажигалкой – искр нет. Попытка, вторая, надламывает сигарету и бросает прямо на простыни. – Тоже мне, велика беда. Ну, сейчас я бы так сделала. А вот по молодости разревелась бы – и только потом послала бы. Накатала бы письмо турецкому султану через пару месяцев.

– А если… – Говорить или нет? Вдруг догадается? Она ведь не глупая, хотя и королева банальностей. – А если бы это сделал близкий человек? Подруга? Или вот… муж, который вдруг подарил тебе цветов?

– Я бы возненавидела его всем сердцем. – Ей хочется курить. Ищет в ящике тумбочки другую зажигалку, достает вторую сигарету, наконец пускает кольца дыма, стряхивает пепел в керамическую пепельницу с видами Милана – сувенир от кого-то там. – Это ведь мерзко, Вань. Зачем тогда что-то обещать, если потом – вот так? Со мной такое как-то было, в школе, давно. Я эту стерву до сих пор помню – и ненавижу. Какая там подруга, так… И это она просто обещала позвать на день рождения – и не позвала!

– Да уж, мерзость, ты права. – Как чешутся руки, неужели покрылись серой краской? Умыть их, скорее умыть!

– Что-то случилось? – Сигарету она выкуривает быстро, ложится ему на грудь – голова тяжелая, его сизифов камень, добровольно взятое бремя. – Ты точно не обиделся из-за новостей? Прости, прости! Хотелось бы мне стать настоящей феей, взмахнуть палочкой, наколдовать пачки купюр…

– Да нет, все хорошо. Просто спрашиваю, – отмахивается Ваня. – Списывались с приятелем, рассказывали друг другу всякое неприятное. И я не обиделся. Не переживай.

Не обиделся – возненавидел. Но рано снимать маску.

Будь у него столько приятелей, о скольких он рассказывает Ларисе, – давно бы все устроил через второе, третье, четвертое рукопожатие и не мучился бы. Но приятелей у него нет, все они напоминают ржаворуких мальчишек, и он окружен хитрыми, наивными, хищными и добродушными, такими разными, но сплошь женщинами.

Ларисин чмок в щеку – как болотное хлюпанье. Она гасит свет, немного листает ленту в телефоне, какие-то эстетические рилсы с музыкой, звучащей на полгромкости – Ваня просто смотрит в потолок, – и закрывает глаза. Дыхание ее замедляется, выравнивается – засыпает, чуть посапывает.

Ваня начинает ритуал – вылезает из кровати, берет с собой телефон, идет в ванную, включает свет. Стоит под горячим душем, теряя счет времени, дважды мылится гелем, ополаскивает рот, избавляясь от лишнего привкуса и ненужных ощущений, будто ничего и не было, внимательно изучает ладони – кажется, на них непонятно откуда серая краска – и, веря, как древние, что вода может смыть даже воспоминания, еще раз ополаскивается. Выключает душ, стоит в тишине. Прежде чем взять полотенце, берет телефон со стиральной машины, мокрыми пальцами – сенсор не слушается, – набирает с опечатками в чат «Ребята, завтра рептиции не будет, отдыхаеи» и, не дождавшись ответа хоть от кого-либо, пишет Мальвине, в этот раз не слушаются трясущиеся руки, приходится дважды стирать и начинать заново: «Надо поговорить. Есть завтра время?» Гасит телефон, вытирается, не отвлекаясь на дребезжание пришедшего ответа, смотрит в зеркало, проводят ладонями по щекам, как маленький Кевин Маккаллистер, – кажется, остаются серые следы. Мылит руки раз, два, три – журчит песенками троллей канализация, может, вот-вот, и вылезет из сливного отверстия троллий король, насмотревшийся старых кассет Кубрика.

Но Ваня умывает руки. И спит сладко, только иногда ворочаясь от нескладных песенок, пока буря накрывает ненавистный прокуратору город.