Ваня доводит Ларису до первого этажа. Там она общается с небольшой командой – охранник и пара смотрительниц, вызванных срочно, обещает оплату за работу в выходной. Наконец Ваня вызывает такси, и, пока они ждут, Лариса курит; то ли пахнет вином, то ли табак – вишневый. Накрапывает дождь. Хочется сбежать: сегодняшний вечер ужасен для поцелуев и уж тем более каких-либо ласк. Ваня думает об Олином отце – что, если пришло время вспоминать советы старого библиотекаря и тасовать карты? Мухлевать – проявлять смекалку игрока с большой буквы, пока на руках не окажутся заветные тройка, семерка, туз?

Ваня открывает перед Ларисой дверь прибывшего такси. Она целует его в щеку, кладет руку на грудь и шепчет:

– Прости, сегодня я хочу побыть одна. Ты не расстроишься?

– Расстроюсь? – Ваня берет ее руку. Снова липкая, мерзость! – Что ты! Я же понимаю. Я бы сам хотел побыть один после такого. Напиши, как доедешь, хорошо?

Она целует его в губы. На вкус – болотная вода; ей он обычно говорит – красное вино.

– Тогда до завтра, мой рыцарь, – улыбается она. Уже сев, но не закрыв дверцу, хитро прищуривается и добавляет: – Не забудь заказать своего белого коня. Кажется, дождь собирается. Уже собрался!

Такси отъезжает, и Ваня выдыхает, прислоняется к стене галереи. Кивает уходящим смотрительницам и охраннику. Смотрит на затянутое тучами небо, а как только остается один, вновь вздрагивает. Вернулось это ощущение слежки… он, этот кто-то, пронизывающий его взглядом, здесь, то ли за углом, то ли на одной из крыш, то ли – глупость! – под землей.

Только ливень заставляет прийти в себя: снять пиджак, прикрыть им голову и бежать до метро: такси не заказать, приложение тупит, геолокация сбивается, ожидание с ценами – конские. Громыхает, вода под ногами по-болотному хлюпает, откуда-то ползет густая грязь, словно тротуары исчезли, осталась сплошная земля, может, могильная, ведь нечто хрустит, не иначе как чужие кости; все вокруг – здания, машины, рекламные вывески, спасающиеся от дождя люди – смазывается, а ветер крепчает, рокочет, гнет деревья; вспышка молнии, ругань грома – и кричит испуганным зверем сигнализация очередного авто; там, вдалеке, костром одинокой хижины горит красным буква «М» – или это чудовище смотрит из чащи, или это огромный глаз таинственного наблюдателя, или перевернутая визитная карточка черного мага?

Ваня вздрагивает – кажется, снова схватили за ногу. Нет, никого. Собирается бежать дальше, но вдруг видит тень – замершую, светящимися глазами следящую из-за угла. Она подпрыгивает и, напевая под нос – или просто шумит вода? – «Славно крушить-ломать-кромсать, красоту наводить, человеков удивлять!» – убегает.

Зачем? Зачем Ваня бросается следом? Сам не понимает. Спотыкается. Нагибается и находит ржавый молоток, весь в воде и грязи, снова мчится за убегающей фигурой. Нет больше ощущения слежки. Теперь он, Ваня, следит и, кажется, догадывается, кого преследует – вандала-грабителя. А если он вооружен? А если… Но что-то тянет за этим чудаком, и непреодолимое желание догнать, разглядеть пугает Ваню больше всего.

Вскоре он совсем теряется в старинном видео 144p, в ряби и помехах из тумана и клубящегося под ногами пара. Бежит почти на ощупь, ориентируется по идиотской песенке и желтым глазам – чудак оглядывается на него, будто проверяя, не отстал ли. Но вот уже нет ни песенки, ни глаз – и Ваня кружит на месте, проклинает себя. Дребезжит телефон – наверное, Лариса приехала, нужно достать, ответить…

Земля уходит из-под ног. Темнота, сырость, грязь, вонь, удар, боль, жжение.

Ваня приподнимается на локтях. Проводит рукой по лицу, вытирая нечто налипшее, но делает только хуже – морщится от навозной вони. На ощупь находит в жиже – он что, провалился в яму проклятого Ранконра, за мгновение стал попаданцем в «Звездные войны»?! – телефон. Наконец решается открыть глаза – кроме света непогашенного, чудом уцелевшего экрана, ничего не видно. Сенсор работает. Ваня быстро набирает текст Ларисе, стирая опечатки, пытаясь попасть мокрыми пальцами по нужным буквам – та еще головоломка, – пишет: «Доехал до друзей, ужасно хочу спать, попытаюсь что-то выяснить. Целую».

Гасит экран. Шипит – саднит нога. Сплевывает – во рту кошкин лоток; никогда не думал ощутить нечто хуже поцелуев Ларисы; даже разбавленные кофе-какао маленькой школьной столовой, тушеная, воняющая химикатами капуста и серая безжизненная печенка порой казались вкуснее.

Но теперь все много хуже.

Ваня старается встать на ощупь. Получается не сразу – ноги скользят, он пошатывается. Хватается за холодные, мокрые кирпичи: стена? Шумит вода. Грязь, сырость, вонь – канализация, логово жуткого клоуна? Только кинговских сюжетов не хватало. Ваня пытается дать глазам привыкнуть к темноте, поднимает голову – вот и дырка люка, куда он провалился; хорошо, что неглубоко, хорошо, что оказался жив. Его что, вели сюда? Или он сам навернулся? Не выдерживает, включает фонарик в телефоне – с третьего раза, экран все неохотнее реагирует на мокрые пальцы. Связь поганая – сообщение только ушло.

Он тянется в карман пиджака за цветным платком, прикрыть нос – воняет гнилой картошкой, а еще мертвечиной, а еще рвотой, а еще мочой, какое-то колдовское зелье или нет, того хуже, самогон троллей, убийственный для человека. Платка нет – оставил Ларисе. Ваня скрипит зубами – от вкуса во рту дурно, только бы не зарыгать слизнями, как бедный Рон Уизли, – и прикрывает нос натянутым воротом футболки.

Как выбраться? Кричать нет смысла: дождь заткнет рот, не пискнет и мышь – и странно, что нет их писка и здесь; мертвецки одиноко, и не скажешь, что оказался в преисподней, где тогда духи, демоны, грешники, почему одни не потешаются, другие не стонут от боли? Выход один – идти вперед, хлюпая по зеленовато-бурой грязи: вода загустела холодцом, вместо копыт в кастрюльке еле различимые мерзости, мусор и гнилые объедки. Ваня весь мокрый и липкий: прямо как в школе, когда, рыцарски покоряя сердце длинноволосой девчонки, мартовским вечером залез на трансформаторную будку и похвастался, что научился как следует прыгать; она ждала – а Ваня боялся лишний раз вздохнуть, но все же зажмурился – и сиганул прямиком в лужу, запачкал новую куртку. Протер глаза, стерпел гудение в ногах и хотел спросить «Ну как?», но увидел, как девчонка смеется пуще мальчишек, разодравших руки на турниках, – им-то задирать его уже наскучило. И вот сейчас – лучше бы выключил фонарик, не видел бы упаковки из-под «Доширака», использованные презервативы, яблочные огрызки, окурки, осколки, дохлых крыс – Ваня слышит ее смех. Почему воспоминание такое яркое – как сон, где прикосновение чувствуешь как наяву?

Нет же, это не воспоминание вовсе. Смех другой – грубый, гортанный, да и не смех вовсе – бормотание, чудная песня. Ваня щурится – вдалеке, там, куда уходит канализационный тоннель, мерцают огни-миражи, и чьи-то силуэты потерялись в первобытном танце, и мычат на незнакомом языке, или, может, не язык это, а его отголоски – древние комбинации, понимаемые не умом, а чутьем, и лишь тысячи лет спустя проклюнувшиеся в голос – торговли, науки, политики, искусства.

Возвращается иррациональное желание следовать за пугающим, необъяснимым. Ваня поддается ему – вдруг там как в девстве: за любым странным шорохом, за любой удлиненной тенью, за любым рассветным заревом таится сказка. Зайди в шкаф – и очутись в ней. Не выйдет – просто придумай ее.

Ваня идет к источнику света. Звуки – точно пение! – все громче, но до сих пор не разобрать слов. И вот он совсем рядом, еще чуть-чуть, и истина откроется ему – силуэты различимы, сплошь горбатые, уродливые. Остается сделать глубокий вдох и нырнуть в неизбежность: черт, зачем он это делает, ему нужно спасаться, искать путь наверх, иначе он задохнется, его не найдут, сожрут крысы или все же людоед-клоун. Но шаг, но шаг, но шаг, но шаг, но шаг…

Его хватают под руки – грубо, резко. Тащат к источнику света, а он брыкается в каменной – именно так! – хватке, чувствует прикосновение поросших мхом валунов и собачьих лап, кричит: «Твою ж мать! Охуели?!» Его ставят на землю – обратно в вязкую жижу, – он поднимает голову, теперь уже щурясь от источника света перед носом, – костер и свечи вокруг него. Столбенеет. Как в это поверить?

Перед ним на троне из груды мусора сидит тролль, почесывая живот и зеленоватую, в плесени будто из театрально грима, бороду; нет, это не просто тролль, какое невежество, – сам король, но вместо венца из пластиковой белиберды – хотя вот и он, лежит рядом, – на голове ржавый дуршлаг, в руке – большой половник, на плечах – серый пиджак на два размера больше. Король поднимает руку – жилистую, в черной волчьей шерсти, с медвежьими когтями, мозолями и бородавками на коже цвета могильного камня – и сжимает в кулак. Половником бьет по дуршлагу на голове. Песня затихает. Король кричит:

– Сми-и-и-рно! К чему хорохоритесь так? Эка смотрите, кто к нам пожаловал – его заждались мы давно, вернулся и как исхудал, каким румянцем покрылся. – Он втягивает носом воздух, словно пытаясь учуять что-то. – И пахнет совсем… никак! И так и сяк – а так не бывает!

Это снова какой-то пранк? Конечно. Пранк!

– Так, блять! – Ваня наконец находит силы говорить. – Ребята, если вы прикалываетесь и снимаете все это на камеру, то так и знайте: костюмы отличные, харизмы не хватает, а мозгов, блять, совсем нет. Лучше помогите…

– Да, уж с природою людской сладишь не скоро. – Король, ворча, встает; живот, в трупных пятнах и зверином пушке, свисает. Вокруг – сплошь глухое поддакивание.

Король смотрит Ване в глаза – тянет руку, будто хочет оттянуть ему веко, вглядеться. Ваня ударяет его:

– Совсем охуел?! – Делает шаг назад, упирается во что-то, нет, в кого-то – и кто-то толкает его вперед. Ваня чуть не падает на колени. – Слушайте, еб вашу мать, кончайте этот цирк! Я ведь понимаю, что все это не взаправду…

– Не взаправду! Эх, вкось бы и вкривь все тебе видеть – то-то смотрю я, с глазами проблемы! Их мы подскоблили бы быстро. – Король плюхается на трон. Падают и катятся пластиковые бутылки из-под газировки и пивные жестянки. – Нет уж, взаправду! И гостю, тебе, мы-то рады, а ты-то не рад, хоть и сам за нами пошел. Через дождь и сюда – к нам под землю! Взаправду, взаправду! И из дома сбежал, и крестную надул, и… странно, что глаз твой так человечен!

– Откуда вы… – Ване надоедает. Плюнуть пора, развернуться, протолкнуться через этих ряженых, уйти и… стоп. Это что, они? Они разгромили галерею? Но… – Так, нет, ну вы в край охуели! Ладно это все! Но вы зачем к Ларисе забрались и все побили…

– Весело было! – раздается тоненький голосок где-то за спиной. Ваня оборачивается – узнает знакомые желтые глаза. В руках у тролленка – они что, и ребенка нарядили? – молоточек.

Но… как все правдоподобно! Где они достали пиджак, как на спектакле? Зачем спустились с далеких гор? И снова стоп, почему… почему он уже не до конца верит, что все это понарошку?

– Ну? Наконец-то смекаешь? – Смех тролля-короля – грохот падающих в расщелину камней. – Эх, все вы, люди, вечно себе остаетесь верны! Вправду же цените только одно – что можно сцапать руками!

– Не попадусь я на этот крючок! – говорит Ваня, не думая. Закрывает рот руками. На губах вкус гнили, тошнит.

Почему он ответил репликой Пера? С чего вдруг вспомнил слова пьесы, которую сам же ставит? Ведь пытался заучить наизусть только на первом курсе, половину уже позабыл, сверялся с текстом, когда Мальвина играла, когда играл кудрявый первокурсник, когда…

Нет. Они не играют. Зачем свита темного короля прибыла в мегаполис, лучше бы вернулся черный пудель с компаньонами-шарлатанами, кричащими ему «Мессир!» и отдыхающими на скамеечках, ожидая всех, кто любит говорить с незнакомцами; так бы все было понятно – необъяснимо, но хотя бы понятно, по-столичному: вновь пришли измерить нравы горожан и узнать о вреде квартирного вопроса, ох, что он творит, души ведь – что тухлые йогурты. У темной свиты есть миссия, есть стиль, есть правила игры. А эти…

И крестная. Слова крутятся у Вани в голове, пока король смеется, трясет животом, хрипит песенку на незнакомым языке, и голоса вокруг подхватывают ее, детские, женские, мужские. Откуда они знают про крестную?

Нет. Быть не может.

– В горах нам давно наскучило совсем! – продолжает король. – И мы спустились в города, не под мосты, еще чего, ишь удумали, а так кто куда – нам любо всякое мокрое да одинокое. И вот тут мы учуяли тебя! – Он тыкает в сторону Вани половником. – И поняли, что без тебя обратно не вернемся! Домой-то ты хочешь? И там собой довольным быть!

– Послушайте. – Ваня глубоко вдыхает. Жалеет – тошнота только сильней. Хочет обматерить приколистов, но неожиданно для себя выдает другое. – Вы… вы что, правда… блять, не верю, что это говорю… правда тролли?!

– А то! – отвечает хор голосов.

Ваня наконец оглядывается, топчась на месте, и видит их: низеньких, кого потолще, кого постройнее, с искореженными лицами, бледной кожей и звериной шерстью на руках и ногах, иногда прямо на ладонях. Костюмы… нет, костюмы такими не бывают!

– А то, а то. – Король встает. Миг – и он прямо перед Ваней. – Ты человеческими глазами на все смотришь, хотя ум-то у тебя да-а-а-вно уж троллий, а потому нас и не признаешь! Да что уж там – ты себя не признаешь, раз домой не хочешь! – Король тянет когтистую руку, берет Ваню за подбородок – тиски, а не хватка! – и поворачивает его голову чуть вправо, чуть влево.

Ваня не выдерживает – то ли от отвращения, то ли от страха, отравляющего кровь. Отшатывается, вновь ударяет короля по руке, хочет сбежать, но упирается в груди двух огромных – в два раза выше его – троллей, стоящих сзади. Падает ничком, прямо в жижу; булькающий хор голосов вокруг воет, гудит. Король поднимает Ваню за волосы и протирает лапой лицо, пока он жадно глотает воздух; а когда Ваня наконец открывает глаза и щурится – мокро, мерзко, вонюче, – король смеется, брызжа на него слюной. Щиплет, как йод на открытую рану.

– Эх ты! Как тролль ведешь себя, но троллье гостеприимство ой не чтишь! – Король бросает половник, кладет руки Ване на плечи. Убедившись, что он стоит ровно, отходит, довольно фыркает и продолжает: – Запомни: человек человеку тролль! Ты понимаешь умом, но ртом-то вовсе позабыл! И троллей люди ведь не любят, н-е-е-т, им все человека подавай! А тролли тролля уважают, честь знают. Так вот и тебя зауважают, коль вспомнишь, кто ты, – спроси хоть крестную, хоть подружку, хоть кого еще! – Он гогочет. – Но что я был бы за король, коль заставлял бы тебя домой возвращаться! Ты подумай – и как надумаешь, приходи сюда обратно. Иль куда угодно, где такое сырое укромное местечко есть. Мы будем ждать, и пьяным медом угостим, и наконец поправим тебе глазки – так, чтобы всякое уродство казалось красотой. Ну так что скажешь?

Пауза.

– На хуй, – дрожащим голосом шепчет Ваня. Дурной сон, галлюцинация, предсмертные бредни – что угодно, но только не правда, нет, это не правда! Срывается на крик: – Идите на хуй, придурки! Какой я вам к хуям тролль! Я…

– О! И язык ты троллий вспомнил наконец! – Королю смешно, он пританцовывает на месте. – Но говорю же – не заставлю! Сам реши. Подумай. Дел-то у тебя там, – тыкает пальцем в небо, – осталось много.

Король плюхается на трон. Расставляет ноги – точно спящий бородатый мужик в метро, – облокачивается, расслабляется.

– Ну-ка, детки-внуки, позабавьтесь, верните-ка его на место!

– Позабавьтесь?! – Ваня моментально реагирует. Дергается – что-то мешает. Его схватили за руки. Обступили со всех сторон. – Я, на хуй…

Удар. Темнота. Тишина.

И вот – шум дождя, звонок, шишка на голове. Ваня открывает глаза и, постанывая, хватает мокрый телефон – экран на удивление цел.

Где он? Что это… он поскользнулся? Упал? Отключился? Оглядывается – вокруг какие-то дома, центр, здесь он преследовал тролля… Стоп. Тролля? Хватит глупостей. Привиделось. Показалось. Но почему тогда телефон… и голова… и чем так воняет?

Ваня встает. Пошатываясь, шагает наугад, не берет трубку, хотя звонки не прекращаются. Выходит к пустующей автобусной остановке, садится, заказывает такси в приложении. Вздыхает, закрывает глаза – лечь бы прямо здесь… Телефон снова дребезжит. Ваня вздрагивает. Не от звонка – от прикосновения. И голоса над ухом: «Не сделать ли из тебя пуговичку, коль тролли не помогут, мм?»

Он открывает глаза. Рядом никого.

Такси приезжает позже, чем обещано приложением. Колесит где-то десять минут, теряется в городе, как Ваня теперь – в собственных мыслях. Что с ним случилось? И кто додумался громить галерею? Нет, не мог же это быть взаправду тролль?.. Он подумает об этом в другой раз: столько дел, надо быть осторожным – Оля с папочкой, Лариса, и вот Мальвина зачем-то названивает…

Ваня набирает ей, только когда возвращается в свою однушку, снимает вонючую футболку и брюки – пиджака так и не нашел, – принимает горячий душ, дважды мылится гелем, натягивает домашние штаны и футболку, наливает крепкий черный чай, обжигающий губы, нёбо и голову, – и садится на подоконник.

– Ты где ходишь, Вань? – спрашивает Мальвина сонно. – Была бы я более на паническом вайбе, уже стала бы обзванивать морги, или что там обычно делают.

– А у меня была аудиенция. – Он ни секунды не сомневается, говоря ей это. – У короля троллей.

– Ну вот на фига ты репетиции ставишь в такое время? – Мальвина вздыхает – громко, будто совсем рядом. – У нашего кудрявого Пера еще учеба. Давай его не доводить, ладно? А то я ответственность чувствую. Как за кошку, которую на передержку отдала.

– А я не шучу, Мальвин, – отвечает Ваня холодно. Сдерживает нервный смех. – Я, блять, похоже, вообще не шучу.

– Так. – Пауза, всего одно слово, недолгая тишина. – К тебе приехать? Ты… Вань, скажи мне, что это просто какой-то прикол. И мне не придется отучать тебя от, кхм, вредных привычек.

Мальвина приедет, скажи он «да», – как приехала однажды, когда он после первых полученных от Ларисы денег – шли в комплекте с гнойного вкуса поцелуем и приторным, как интернет-открытка, пожеланием «На твои творческие успехи» – на радостях пошел с Олей в модный бар, заказал один коктейль, другой, третий. Подсел к компании студентов, принявших его, как вельможи имперских окраин – правителя: с открытыми ртами и тотальным восхищением. Ребята оказались перваками творческих вузов, художниками, писателями, актерами и журналистами, и Ваня – пока пьяная Оля дремала – бахвалился на весь бар, только музыку не перекрикивая, как добился всего сам вопреки чужим мнениям; заявлял – скоро устроит постановку, какой свет не видывал; если хотят – пусть приходят, надо только не забыть обменяться контактами.

Четвертый и пятый коктейли, сет настоек – и Ваня уже поливал грязью кого ни лень: от учителей до именитых режиссеров, а потом залез на стол под аплодисменты студентов – пили больше его, пьянели меньше – и задекламировал, Маяковский в желтой майке: все вокруг – говнюки, а он – хитрее остальных, ему напророчили быть королем, и он всем покажет! Скромный худенький официант попросил успокоиться. Ваня закричал громче. Охрана, бессмысленное сопротивление, удар в живот, кровь из носа, жалобные стоны, рвота – на диван, потом в унитаз, – телефонный звонок из туалета: «Мальвин, бля, помоги, ща скажу адрес».

Она послала его куда подальше, но приехала уже через двадцать минут. Засунула его голову под струю холодной воды, заставила умыться, дала таблетку, извинилась перед официантом, заплатила и отвела до машины. Сидевший за рулем Карабас – тогда он еще не порезался осколками брошенных ею тарелок – недовольно цокнул. Пока они ехали, а Ваня мутными взглядом смотрел в тонированные стекло, не понимая, куда его везут, рыгал и не знал, как вести себя пьяным, – до этого напивался только раз, в школе, и то на «слабо», чтобы не получить тумаков, отказавшись пробовать водку, – Мальвина молчала. О чем-то шепталась с Карабасом. Когда затормозили и Карабас вышел первым, вздохнула, ругнулась, не открывая глаз, запрокинув голову на переднем сиденье: «Вань, я понимаю, что все творческие люди – говнюки, я тоже не сахар, ты уж тем более. Но не все – алкаши. А те, что алкаши, хотя бы умеют пить. Так что не бери в привычку. Или учись у мастеров».

Уложили спать Ваню на кухне, подстелив плотное одеяло. Проспав шестнадцать часов, за теплым сладким черным чаем – пил жадно, большими глотками, – он, конечно, извинился: будто перед матерью после очередной порванной в школьной перепалке – ну они ведь первые, мам! – белой рубашки. А Мальвина только и ответила: «Да не бери в голову. С кем не бывает. Хочешь банальность?» Он тогда кивнул. «Сам попросил, только не плюйся – а на фига еще друзья? Трахаются обычно с любовниками. Застолья-обжираловки устраивают с семьей. Вот и остается».

Ваня опускает телефон на подоконник, включает громкую связь. Закрывает глаза.

– Приезжай, Мальвин, хоть с Пьеро, хоть с Карабасом, – говорит, не подумав. Кладет ладонь на стекло – чересчур холодное. Луны не видно, уже хорошо, но укоризненный взгляд гигантского глаза Полифема чувствуется даже сквозь тучи. Сговорился ли он с троллями? – Хотя нет, забей. Нечего. Наверное, показалось. Упал, ударился, вот это все. У Ларисы там галерею разгромили.

– Ого!

– Ну вот и я сперва так подумал. А потом как рванул через дождь за кем-то странным и хихикающим и…

– Точно не приезжать?

– Нет. Забей, правда. – Ваня прилипает лбом к окну, всматривается в темноту, ожидая увидеть десятки желтых глаз, вдруг они караулят его, ждут и, только шагни он из подъезда, подхватят за руки и поведут, как обещали, домой. – Завтра увидимся. Доброй ночи.

– Да, спи давай.

– И я… – Ваня порывается сказать о разговоре с Олей. Останавливается. Машинально закрывает рот свободной рукой. – А, нет, тоже забей. Все, спать, режим.

– Уверен?

– Ага. Пьеро привет, как всегда. Увидимся на репетиции, госпожа актриса.

– Идите в жопу, а лучше под одеяло, господин режиссер. – Мальвина зевает.

Гудки. Полутьма – весь свет Ваня так и не зажег, – сонные мысли, сонный взгляд, сонное тело. Он доходит до кровати, ложится, не раздеваясь, – мерзнет, хотя обычно, наоборот, задыхается от духоты.

Проснувшись утром после беспокойного сна, Ваня рассматривает лицо, потом руки – нет ли клыков, шерсти, пятен мха и плесени, вдруг он начал во что-то превращаться? Заставляет себя не думать о троллях – сон или не сон, сам уже не понимает. И все же думает. Зачем только? У него полно других проблем.

Например, делать из Оли актрису – и как-то объяснять это Мальвине.

Или не объяснять. Вообще не говорить?

Тролли хохочут, улюлюкают – воспоминания постепенно обращаются туманом. Но откуда они узнали про крестную? Эхом, будто передразнивая, они повторяют: «Отку-у-у-да мы зна-а-аем про кре-е-стну-ю?» Нет, уже не их голос.