С новым «совиным» перстнем орихалка, чей бледно-алый ободок теперь постоянно холодил указательный палец левой руки, мой разум будто бы пробудился после долгой и тягостной дрёмы. Это было сродни тому ощущению, когда с утра, ещё не разлепив толком глаз, ты делаешь первый глоток обжигающе-горячего, терпкого кофе — и мир внезапно обретает чёткость, краски становятся ярче, а мысли перестают лениво ворочаться в голове, выстраиваясь в стройные, логические цепочки. Только здесь эффект был постоянным. Стоило мне надеть перстень, как пелена, о существовании которой я раньше даже не подозревал, начала медленно, но верно истончаться, открывая взору детали, прежде ускользавшие от моего внимания.
Я начал лучше видеть. Нет, не в смысле остроты зрения (с этим у меня и так всё было в порядке), а в смысле восприятия. Я стал замечать мельчайшие трещинки в металле заготовок, которые раньше пропускал; стал улавливать едва заметные колебания магических потоков в рунах, которые прежде казались мне стабильными; стал видеть, как свет играет на гранях кристаллов, и понимать, почему он преломляется именно так, а не иначе. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутноватое, запотевшее стекло, и вдруг кто-то взял и протёр его до хрустальной прозрачности.
Я начал лучше понимать. Сложные концепции, которые раньше требовали от меня часового сидения над книгами и повторного перечитывания одних и тех же абзацев, теперь укладывались в голове с поразительной лёгкостью. Я перечитывал трактат по металлургии, и каждая фраза, каждое описание химической реакции или физического процесса, мгновенно находили отклик в моём сознании, связываясь с уже известными мне фактами и выстраиваясь в единую, непротиворечивую картину. Я словно обрёл способность видеть связи там, где раньше видел лишь разрозненные куски информации. Магия и технология, наука и ремесло — всё это больше не казалось мне отдельными, не связанными друг с другом областями знания, а представлялось единым полем, разными гранями одного и того же кристалла.
И, наконец, я начал лучше осознавать вещи. Это касалось не только интеллектуальных изысканий, но и, что было куда более неожиданным и ценным, моей собственной памяти. Воспоминания о прежней жизни, о Земле, которые раньше были похожи на старые, выцветшие фотографии (размытые, лишённые деталей), теперь начали проступать с пугающей, почти фотографической чёткостью. Я мог закрыть глаза и в смутных, но подробностях увидеть чертёж доменной печи, который когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, тщательно изучал/просматривал в каком-то техническом журнале, готовясь к какому-то проекту. Мог вспомнить химический состав карбида кремния и технологию его производства, о которой читал в университетском учебнике по материаловедению. Мог восстановить в памяти примерную схему воздуховодов и принцип работы центробежного вентилятора, которые изучал ещё будучи студентом.
Эти воспоминания, эти драгоценные крупицы знаний из моего прошлого мира, которые без перстня так и остались бы погребёнными где-то в глубинах подсознания, теперь всплывали на поверхность мутными пузырями, едва я направлял на них луч своего внимания. Это было похоже на то, как если бы я внезапно обрёл доступ к огромной, ранее запертой библиотеке, и теперь мог в любой момент войти в неё и взять с полки нужный том, пусть и зацветшими картинками, и частично смазанным текстом. И, надо сказать, я не преминул этим воспользоваться.
Взять ту же доменную печь. Да, кое-какие сведения о выплавке металла и устройстве плавильных горнов я мог почерпнуть из местных книг и сборников по кузнечному делу, которые мне удалось найти в Библиотеке Висячих Садов и в частных коллекциях Элиаса Зольника. Но все эти источники описывали технологии, соответствующие общему уровню развития этого мира: то есть, по сути, среднего-позднего средневековья. Ни о каких доменных печах в современном понимании этого слова, с их циклопическими размерами, непрерывным циклом работы и производительностью в тонны чугуна в сутки, здесь и слыхом не слыхивали. Сама концепция вертикальной шахтной печи с системой воздуходувных мехов и загрузкой шихты сверху была известна, но её реализация находилась на самом примитивном, зачаточном уровне.
Большую же часть информации, которую я использовал при проектировании и строительстве своей домны, я извлёк именно из восстановленных воспоминаний о Земле. Я вспомнил о футеровке — внутреннем огнеупорном слое, который защищает корпус печи от адского жара и химического воздействия расплавленного металла и шлака. И тут же, словно по волшебству, в моей голове всплыло название идеального для этой цели материала: карбид кремния. Карборунд — вещество с температурой плавления под три тысячи градусов Цельсия, обладающее к тому же поразительной химической инертностью и механической прочностью. Сделать футеровку из карбида кремния означало не просто построить печь, которая выдержит плавку орихалка; это означало построить печь, которая выдержит плавку практически чего угодно, что мне только может взбрести в голову в будущем. Кто знает, какие ещё металлы и сплавы с какими температурами плавления мне придётся обрабатывать, когда я доберусь до более глубоких слоёв магической металлургии?
Кроме того, карбид кремния был идеальным материалом и для тиглей. Вернее, даже не тиглей: я решил, что теперь, с моими новыми знаниями и амбициями, я имею полное право называть их более подобающим словом: ковши. Да, именно ковши, в которые я буду сливать расплавленный орихалковый сплав, чтобы затем разливать его по формам. Обычные глиняные или графитовые тигли, которые я использовал до сих пор, для работы с орихалком не годились. Этот металл, будучи расплавленным, обладал поистине чудовищной химической/температурной активностью и разъедал/расплавлял практически любой известный мне огнеупорный материал, вступая с ним в реакцию и загрязняя сплав. Карбид кремния (в теории) же был практически инертен по отношению к расплавленному орихалку, что позволяло обойтись без сложной и энергозатратной системы магического экранирования, которую мне пришлось бы накладывать на обычные тигли. Это была не просто экономия маны, а это был качественный скачок в технологии, который открывал дорогу к получению гораздо более чистого и однородного сплава.
Но карбид кремния практически не встречается в природе в готовом виде. В естественном виде это соединение существует как редчайший минерал — муассанит. И я что-то не нашел пока о нем никаких упоминаний, а значит: его нужно синтезировать. И тут моя восстановленная память снова пришла на помощь, услужливо подбросив технологический процесс, известный как метод Ачесона. Кварцевый песок и нефтяной кокс (или, за неимением такового, любой другой источник углерода — древесный уголь, например), смешанные в определённой пропорции и нагретые в электрической печи до температуры около двух-двух с половиной тысяч градусов. В моём распоряжении, конечно, не было электрической печи в земном понимании, но у меня была магия. Мой «Кузнечный Жезл» вместе с «Молотом Ваятеля», тройкой перстней, «Клинком Агнбера» и заряженной кольчугой вполне могли мне обеспечить необходимую так мне мощность…
Далее, я осознал, что полностью загруженная доменная печь, будет оказывать слишком большую нагрузку на пол. Так что, я уже наваял дополнительную каменную колонну прямо под тем местом в подвале, где стояла моя сверхпечь. Работа была тяжёлой и пыльной. Я замешивал раствор в старой деревянной бадье, тщательно соблюдая пропорции песка, извести и воды, которые когда-то давно узнал от Прохора. Песок я брал самый мелкий, просеянный через сито, которое сам же и сплёл из тонкой бронзовой проволоки — крупные фракции здесь не годились, они снижали прочность раствора. Известь использовал гашёную, выдержанную в яме не менее трёх месяцев, чтобы она полностью «созрела» и приобрела необходимую пластичность. Воду добавлял понемногу, постоянно перемешивая смесь деревянным веслом, добиваясь консистенции густой сметаны. Раствор должен был быть однородным, без комков и пузырей, иначе со временем в кладке могли появиться трещины, а допустить трещину в колонне, на которой держалась домна весом в несколько тонн, было никак нельзя.
Саму колонну я выкладывал из самого лучшего камня, который только у меня был. Это был плотный, мелкозернистый гранит серо-голубого оттенка с редкими вкраплениями слюды, которая поблёскивала в свете светильников, словно россыпь крошечных звёзд. Каждый блок я тщательно обтёсывал, подгоняя один к другому с минимальным зазором, и укладывал на слой раствора, проверяя горизонтальность и вертикальность с помощью отвеса и самодельного уровня — длинной бронзовой трубки, заполненной водой. Диаметр колонны я сделал значительно шире остальных опорных столбов, поддерживавших перекрытие подвала: не меньше полутора локтя в основании, чтобы обеспечить максимальную площадь опоры и распределить нагрузку на грунт. Кверху колонна слегка сужалась, образуя усечённый конус шириной в локоть — такая форма, как я знал из инженерных справочников, была оптимальной для восприятия вертикальных нагрузок. На её верхушку я положил трёхсотмиллиметровую круглую железобетонную плиту диаметров в два с половиной метра. Выполнил её я из двойной сетки: перевязанной спиралевидной арматуры в два слоя: нижний и верхний с часто чередующимися рядами. Расчеты я сделать не мог, потому делал все с большим запасом. Каменную часть сделал из того же раствора, только с добавлением мелких камней и более крупных фракций песка. Первая подобная конструкция, изготовленная мною. Можно было конечно её опереть на четыре более мелких колонны, вместо одной, но я решил сделать так. Быстрого набора прочности я достиг с помощью всё той же магии.
Со временем, как я понимал, каменные стены подвала и остальные колонны неизбежно дадут усадку под тяжестью здания и оборудования. Грунт под фундаментом будет постепенно уплотняться, раствор в кладке — набирать прочность и слегка менять объём, деревянные балки перекрытия — усыхать и деформироваться. Весь этот процесс мог занять годы, но его результат был предсказуем: основная нагрузка от сверхпечи, которая сама по себе весила как небольшой дом, постепенно перераспределится, и большая её часть ляжет именно на эту колонну, расположенной аккурат под ней. Поэтому на камнях и растворе я не экономил ни в малейшей степени, прекрасно понимая, что скупость в данном вопросе может обернуться катастрофой.
Представьте себе, что было бы, если бы подвальные балки, не выдержав веса полностью загруженной шихтой и расплавленным металлом домны, треснули и рухнули? Многотонный раскалённый агрегат проломил бы пол подвала, ушёл в землю, и от моей кузни, а заодно и от самого дома, осталось бы одно воспоминание.
Но колонна — это ещё не всё. Колонна передаёт нагрузку на грунт, и если грунт под ней слабый, неоднородный или склонный к проседанию, то никакая, даже самая мощная колонна не поможет. Нужен был фундамент. И я его сделал, вырыв под основание колонны отдельный котлован глубиной в целый метр. Нет, даже не метр — метр и ещё десять сантиметров, чтобы наверняка. Я работал своим «Копарем», пока виски не начали гудеть от усталости, а ладони потеть. Пришлось выпить очередное спасительно зелье и зайти в старую кузню на подзарядку кольчуги.
Вынутый грунт (плотную, слежавшуюся за столетия глину с прослойками мелкого щебня) я уже привычно и аккуратно расщепил на составляющие и складывал в стороне, чтобы потом использовать. Стенки котлована я сделал идеально вертикальными, постоянно проверяя их отвесом, а дно тщательно выровнял, засыпал песчаной подушкой и утрамбовал с помощью того же серебряного посоха земли.
Сам фундамент я заливал из того же материала, что и раствор для кладки, но с добавлением крупного щебня и мелких каменных обломков для увеличения прочности. Это был, по сути, примитивный бетон: не такой качественный, как марки с портландцементом, но вполне достаточный для моих целей, особенно с учётом дополнительного магического усиления. Заливку я производил послойно: залил слой толщиной в две ладони, тщательно его утрамбовал, удаляя пузырьки воздуха, затем залил следующий слой. Так, слой за слоем, пока весь котлован не был заполнен до самого верха. А затем я принялся за его магическую обработку, чтобы бутовый бетон быстрее окреп.
Это была долгая и кропотливая работа, требовавшая от меня полной концентрации и немалых затрат маны. Я использовал магию земли, чтобы дополнительно спрессовать и уплотнить бетонную массу на молекулярном уровне, выдавливая из неё малейшие пустоты и заставляя частицы материала сцепляться друг с другом с силой, далеко превосходящей естественные связи. Я водил «Копарем» над поверхностью фундамента, и серый, шероховатый бетон под моими ладонями начинал едва заметно вибрировать, словно живое существо, издавая низкий, утробный гул. Поры материала закрывались, поверхность становилась всё более гладкой и монолитной, приобретая тёмный, почти чёрный оттенок и блеск, похожий на блеск вулканического стекла. При этом не допускал, чтобы более легкие фракции отделились и вспылили на поверхность, такое бывало в прошлом, если переусердствовать с процессом вибрирования бетона. Я вкладывал в этот процесс всю свою силу, всё своё умение, не жалея маны, потому что знал: фундамент — это основа основ, и экономия на нём подобна экономии на заклёпках при постройке корабля. Прожарил, просушил, спрессовал — всё как положено. Теперь я мог быть уверен: этот фундамент выдержит нагрузку и в десять, и в двадцать раз больше той, что ему предстояло нести. Подвальные балки, даже если бы они были сделаны из самого прочного морёного дуба, точно не выдержали бы вес полностью загруженной сверхпечи в одиночку, и теперь эта проблема была решена раз и навсегда.
С самой печью, однако, работы ещё оставалось непочатый край. Корпус был собран, футеровка из самодельного карбид-кремниевого кирпича (плитки) уложена, колонна с фундаментом готовы. Но оставалась одна важнейшая, критически важная система, без которой домна не могла функционировать: система подачи воздуха. Для горения, для достижения температур, необходимых для плавки орихалка, требовался мощный, непрерывный поток свежего воздуха, нагнетаемый в горн. Без него печь была просто мёртвой грудой камня и металла. Мне нужно было продумать и реализовать эффективную систему воздуховодов и, что самое главное, придумать, чем этот воздух нагнетать.