Мы вышли из дома вслед за Петрухой. Где-то вдалеке мычала корова: протяжно, требовательно, явно напоминая, что время дойки приближается. Петруха повёл нас в обход скотного двора, туда, где за свинарником располагался отдельный загон для ослов. Загон этот был невелик, но хорошо обустроен: крепкая изгородь из берёзовых жердей, навес от дождя и прямых лучей, большая поилка, выдолбленная из цельного ствола, и кормушка, в которой ещё виднелись остатки сена. В загоне находилось четверо осликов: все разной масти и возраста, и все, едва завидев нас, навострили уши и повернули головы к новым посетителям с тем особым выражением настороженного любопытства, которое свойственно всем ослам без исключения.

Первый ослик, ближайший к изгороди, был пожилой, пепельно-серый, с седыми подпалинами вокруг ноздрей и глаз, и смотрел на нас с мудрым, чуть презрительным прищуром, словно говоря: «Ну-ну, идите, глазейте, всё равно ничего умнее меня здесь нет». Он был явно не в том возрасте, чтобы начинать новую карьеру грузового животного. Второй — молодая ослица светло-коричневой масти с белым пятном на лбу в форме полумесяца: она нервно перебирала ногами и косилась на нас подозрительно, раздувая ноздри. Петруха махнул на неё рукой:

— Эту не берите. Она с норовом. В прошлом месяце нашего батрака лягнула так, что он неделю хромал. Молодая, горячая, ей бы ещё объездки да выучки.

Третий ослик был совсем юный, почти жеребёнок: длинноногий, неуклюжий, с пушистой, ещё детской шёрсткой и смешными большими ушами, которые казались ему слегка великоваты. Он смотрел на нас с непосредственным детским любопытством и уже тянулся мордой к изгороди в надежде на угощение.

— А этот? — спросил я, кивая на него.

— Этот хорош, но молод ещё, — покачал головой Петруха. — Ему только год. Для серьёзной работы рановато, спина не окрепла, кости мягкие. Года через два из него отличный осёл выйдет, а пока — только баловство одно.

И тут я увидел его. Четвёртый ослик стоял чуть поодаль, в тени навеса, и в отличие от своих собратьев не проявлял к нам никакого суетного интереса. Он спокойно жевал пучок сена, методично двигая челюстями, и лишь изредка поглядывал в нашу сторону тёмными, влажными глазами, в которых читалось не любопытство и не подозрение, а скорее спокойная, взвешенная оценка происходящего. Это был молодой самец (Петруха потом сказал, что ему около трёх лет, самый расцвет для рабочего осла): крепкий, ладно скроенный, с хорошей мускулатурой под гладкой серой шкурой мышиного оттенка. Поперёк спины у него шла характерная тёмная полоса. Вдоль хребта эта полоса пересекалась с другой, идущей через плечи, образуя отчётливый тёмный крест на сером фоне — примета, которую старые конюхи считали знаком особой выносливости и доброго нрава.

Копыта у него были аккуратные, твёрдые, без трещин и сколов: видно было, что животное содержали в порядке и не гоняли по камням без нужды. Грива стояла торчком, короткая и жёсткая, как у всех ослов, а хвост с пушистой кисточкой на конце лениво отмахивался от немногочисленных мух. Но больше всего меня привлекли его глаза: большие, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, в которых светилось какое-то особенное, почти человеческое выражение. Он не выглядел глупым или упрямым. Он выглядел думающим.

— Вот этот, — сказал Петруха, заметив мой взгляд, и в его голосе прозвучало одобрение. — Угадали, значит. Лучший экземпляр из всего помёта. Три года, самец, здоров как бык. Мать у него — наша старая Марта, она пятнадцать лет на ферме отработала и ни разу не захромала, ни разу не заболела. Отец — осёл с фермы Ганса, тоже породистый, выносливый, характер нордический. Так что этот парень — хороших кровей, это сразу видно.

Он отворил калитку загона и вошёл внутрь. Остальные ослы немедленно оживились: серая ослица фыркнула и попятилась, жеребёнок запрыгал, пытаясь привлечь внимание, старый осёл презрительно отвернулся. А наш избранник просто перестал жевать и спокойно посмотрел на Петруху, словно ожидая, что ему скажут.

— Ну, иди сюда, хороший, — Петруха протянул руку и похлопал осла по шее.

Тот принял ласку благосклонно, даже чуть наклонил голову набок, подставляя то место за ухом, которое у всех ослов является особенно чувствительным.

— Видите? Не дёргается, не лягается. Умный парень, да и здоровье я вам гарантирую. Зубы проверяли — все в порядке. Копыта тоже. Ест всё: сено, солому, траву, овощи какие дадите. В еде неприхотлив, это у них семейное.

— Как зовут-то его? — спросила Аня, которая уже протиснулась ближе к изгороди и с явным восхищением разглядывала животное.

Она вообще любила всякую живность, и я видел, что ослик ей пришёлся по душе.

— Да никак не зовём, — пожал плечами Петруха. — Мы ж их не для души держим, а для дела. «Эй, ты», «иди сюда» — вот и все имена. Но если хотите — назовите сами. Осёл — он как собака: если с ним по-хорошему, имя запомнит быстро и отзываться будет.

Я подошёл поближе и положил руку на тёплый, чуть пыльный бок осла. Шерсть была на удивление мягкой, почти бархатистой на ощупь, и под ней чувствовались крепкие, хорошо развитые мышцы. Ослик повернул ко мне голову и неожиданно ткнулся носом мне в плечо: не грубо, а скорее с любопытством, словно изучал нового человека. Потом издал негромкий, гортанный звук (что-то среднее между фырканьем и коротким рёвом), и я готов был поклясться, что в этом звуке прозвучало сдержанное одобрение.

— Ну что, берём? — обернулся я к Ане и Сергею.

Аня энергично закивала. Сергей, который всё это время сидел поодаль и наблюдал за происходящим с выражением философского спокойствия на своем лице, чуть склонил голову набок и издал негромкое «уф», которое я расценил как одобрение. Людоволк вообще обладал удивительным чутьём на животных (возможно, сказывалось родство) и, если он не проявлял к ослику агрессии или настороженности, значит, животное действительно было хорошим.

— Берём, — сказал я решительно и полез за кошельком. — Сколько?

Макар, который всё это время стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и с довольной улыбкой наблюдал за сценой, назвал цену. Один злотой — сумма, надо сказать, вполне справедливая за молодого здорового осла. Я не стал торговаться: во-первых, не в моих правилах было сбивать цену с людей, которые уже стали почти что друзьями, а во-вторых, я понимал, что хорошее рабочее животное быстро окупит себя в хозяйстве. Я отсчитал монету (золотой кругляш с профилем короля Эдмунда II на аверсе и гербом Королевства Серебряных Шпилей на реверсе) и вложил его в широкую ладонь Макара.

— Вот и славно, — Макар спрятал монету в поясной кошель и хлопнул меня по плечу. — Хороший осёл, Яр. Не пожалеешь. Если что — обращайся, мы всегда рады. И корм для него, и сбрую, и совет какой — всё подскажем.

Пока Петруха выводил ослика из загона и накидывал на него простую верёвочную уздечку (настоящую упряжь мы собирались купить позже, на рынке), я думал о том, насколько же это всё-таки удивительные животные — ослы. В Аргонисе, насколько я знал, водилась только одна порода — местная, аргонисская, которую иногда называли «лесной», «полевой» или «предгорной» за её способность прекрасно чувствовать себя в здешних условиях. В отличие от свиней, где породы различались кардинально (от сальных до беконных, от огромных до карликовых) с ослами всё было проще. Местная порода сформировалась естественным путём, без особого вмешательства селекционеров: среднего размера животное, не такое крупное, как северные или горные ослы (о которых я читал в одной книге по животноводству), но и не такое мелкое, как островные миниатюрные породы. Ростом наш новый питомец был примерно по грудь взрослому мужчине: то есть достаточно высокий, чтобы везти тележку, но достаточно компактный, чтобы пробираться по узким лесным тропам, где лошадь с телегой просто застряла бы между деревьями. Шерсть у аргонисских ослов была гуще, чем у южных пород, но тоже не шибко богатая. Окрас варьировался.

Мы попрощались с Макаром и Петрухой, поблагодарили их за помощь и гостеприимство, и, ведя ослика под уздцы, направились к дороге, ведущей прочь из их фермы в сторону западных стен Аргониса. Подвязали ослика к нашей повозке с Бурей и поехали, позже дадим им познакомиться. А у нас на сегодня еще были дела.

Пока мы ехали к рынку, я размышлял о том, насколько же ослы — удивительные и недооценённые животные. В моём прошлом мире, на Земле, их часто считали символом глупости и упрямства, этакими второсортными лошадьми для бедняков. Но здесь, в мире осколков, где дороги представляли собой не мощёные тракты, а узкие, извилистые тропы, протоптанные поколениями путников через густые леса и каменистые предгорья, преимущества ослов становились очевидны даже самому предвзятому наблюдателю.

А их неприхотливость в еде была поистине легендарной. Если некоторая рабочая лошадь требовала отборного овса, свежего сена и регулярной подкормки, чтобы поддерживать свою силу и выносливость, то осёл мог питаться буквально чем угодно. Сухая трава, колючий кустарник, древесная кора, опавшие листья, даже чертополох, который другие животные обходили стороной: всё это ослиный желудок переваривал с завидной лёгкостью. Я читал, что в южных регионах, на каменистых мирах-осколках с бедной растительностью, ослы могли неделями обходиться скудным подножным кормом, который не прокормил бы и козы. Более того, они умели находить съедобные растения даже там, где, казалось бы, не росло ничего, кроме мха и лишайника. Эта способность делала их идеальными спутниками для дальних путешествий и экспедиций в малонаселённые или вовсе полудикие осколки, где пополнить запасы фуража было просто негде.

Во-третьих, их выносливость поражала воображение. Осёл мог идти с тяжёлым грузом по десять-двенадцать часов в сутки, не выказывая признаков усталости, в то время как лошадь после шести-восьми часов работы начинала сбавлять темп и требовала отдыха. Я вспомнил, как в одной книге по животноводству описывались знаменитые ослиные караваны, пересекавшие пустынные осколки с грузом соли и пряностей: животные проходили до сорока километров в день по раскалённому песку, питаясь лишь сухими колючками и получая воду раз в два-три дня. При этом они несли на себе тюки, весившие две трети от собственного веса: до двухсот, а то и трёхсот килограммов для особо крупных особей (а если брать в учет тележку на колесиках, то вес мог быть и в два-три раза больше их собственного. Спина у осла устроена иначе, чем у лошади: позвоночник у них более прямой и короткий, а мускулатура спины и поясницы — невероятно мощная и плотная. Благодаря этому центр тяжести у гружёного осла располагался ниже, чем у лошади, и животное сохраняло устойчивость даже на самых крутых и неровных тропах. Именно поэтому ослов так ценили в горных районах, где узкие тропы над пропастями не прощали ни малейшей ошибки.

В-четвертых, их копыта. У лошадей копыта требовали постоянного ухода: регулярной расчистки, подковки, смазывания специальными мазями для предотвращения трещин и гниения стрелки. Лошадь без подков на каменистой дороге быстро начинала хромать и вскоре становилась непригодной для работы. Ослы же, напротив, обладали от природы невероятно крепкими и эластичными копытами, которые не нуждались в подковах даже при передвижении по скалистой местности. Их копытный рог был толще и плотнее лошадиного, а форма копыта (более узкая и вертикальная) обеспечивала лучшее сцепление с камнями и меньше рисковала застрять в расщелине. Я читал о ослах, которые годами ходили по горным тропам и каменистым осыпям без малейших признаков износа копыт. Более того, их небольшие габариты (осёл в холке редко достигал более полутора метров, а то и метра с четвертью) позволяли им протискиваться там, где лошадь с телегой безнадёжно застряла бы между деревьями или скальными выступами. Для лесных троп, узких ущелий и тёмных пещер, где нам, возможно, предстояло бывать в поисках редких руд и минералов, осёл был просто незаменим.

Кроме того, ослы отличались завидным долголетием. Если рабочая лошадь редко доживала до двадцати лет, а к пятнадцати уже считалась старой и малопригодной для тяжёлой работы, то осёл мог спокойно дожить до тридцати-тридцати пяти, а некоторые особи и до сорока лет, сохраняя при этом работоспособность до глубокой старости. Я слышал истории о рудничных ослах, которые трудились в шахтах по двадцать пять лет, ни разу не заболев и не захромав. Они редко болели вообще: их иммунная система, закалённая тысячелетиями жизни в суровых, полупустынных условиях, легко справлялась с большинством инфекций, поражавших лошадей и другой домашний скот. Простуда, колики, воспаления копыт, чума: всё это обходило ослов стороной, и даже самые нерадивые хозяева редко умудрялись довести осла до болезни.

Но были, конечно, и минусы. Главный из них — медлительность. Осёл не был создан для скорости. Его естественный аллюр — размеренный, неторопливый шаг, который он мог поддерживать часами, не сбавляя темпа. Если лошадь могла перейти на рысь или галоп, покрывая большие расстояния за короткое время, то осёл предпочитал идти медленно, но верно. Попытка заставить осла бежать обычно заканчивалась полным провалом: животное либо игнорировало понукания, либо переходило на лёгкую трусцу ровно настолько, чтобы удовлетворить наездника, а затем снова возвращалось к своему любимому шагу. Впрочем, для наших целей (перевозки грузов по лесным тропам) скорость не имела решающего значения. Надёжность и выносливость были куда важнее. Для поездок на дорогах же у нас уже имелась Буря.

Второй минус — пресловутое ослиное упрямство, о котором ходили легенды. На самом деле, как я вычитал в одном трактате по зоологии, это было не столько упрямство в человеческом понимании, сколько чрезвычайно развитый инстинкт самосохранения. Лошадь, будучи стадным животным с сильным инстинктом подчинения, часто позволяла загнать себя до смерти или погнать в опасное место, противоречащее её инстинктам. Осёл же, напротив, никогда не делал того, что считал опасным или неразумным. Если осёл упирался и отказывался идти вперёд, значит, он чуял опасность: будь то зыбкая почва, скрытая под слоем листвы трясина, хищник в кустах или просто слишком крутой и скользкий склон. Опытные погонщики ослов знали: если осёл не хочет идти — не надо его заставлять, лучше обойти подозрительное место стороной. В девяти случаях из десяти животное оказывалось право. Ну, или он просто устал, и вы его сильно перегрузили работой — тоже вариант.

Также ослы были более независимы и менее привязчивы к хозяину, чем лошади или собаки. Они не стремились угодить человеку и не испытывали потребности в постоянном одобрении. Осёл слушался того, кого считал достойным уважения: того, кто обращался с ним спокойно, терпеливо и без лишней грубости. Крики, побои и резкие движения лишь укрепляли ослиное упрямство, превращая покладистое животное в настоящего саботажника, который мог часами стоять на месте, не реагируя ни на какие понукания. Но тот, кто завоёвывал доверие осла, получал верного и надёжного помощника на долгие годы.

Всё это я обдумывал, пока мы шли по пыльным улочкам пригорода Аргониса, минуя обветшалые деревянные заборы, покосившиеся сараи и чахлые огороды, на которых местные жители выращивали картошку, капусту и какие-то местные корнеплоды, названия которых я ещё не выучил. Кристалл уже медленно тускнел, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона, а длинные тени от деревьев и домов ложились на дорогу причудливыми узорами. Воздух был напоён запахами дыма из печных труб, свежескошенной травы и отдалённым ароматом навоза с окрестных ферм: запахами простой, небогатой, но честной деревенской жизни.

Сельский рынок, о котором упомянул Макар, располагался у самой городской стены, на широкой утоптанной площади, где по выходным дням собирались крестьяне со всей округи, чтобы продать излишки урожая, домашнюю утварь, скотину и прочие товары, не находившие сбыта на городских рынках. Сейчас, в будний день, рынок был полупустым: лишь несколько телег с сеном, пара лотков с глиняной посудой, старуха, торговавшая плетёными корзинами, да угрюмый мужик, продававший сбрую и прочую кожаную амуницию для скота. Именно он-то нам и был нужен.

Мужик оказался молчаливым, но деловитым. У него мы приобрели две большие вьючные сумки из толстой, грубо выделанной бычьей кожи с медными пряжками и усиленными швами, а также лёгкую двухколёсную телегу, специально приспособленную для ослиной упряжи. Телега была неказистой на вид (доски кое-где потемнели от времени, оси скрипели, а колёса были обиты простым железом, а не бронзой или сталью), но крепкой и надёжной: именно то, что нужно для хозяйственных нужд. Торговаться я не стал, понимая, что мужик и так запросил цену честную, без запроса, и мы быстро ударили по рукам.

Помимо телеги и сумок, мы купили у той же старухи несколько плетёных корзин разных размеров, а затем, уже на соседних лотках, набрали продуктов: круглую головку сыра в восковой оболочке, копчёную колбасу, сосиски аккуратно уложенных в корзину с соломой, кулёк той самой морской соли (Аня настояла), небольшой бочонок с мёдом, мешок муки грубого помола и пучок сушёных трав для приправ. Всё это мы погрузили на телегу, тщательно закрепив верёвками, чтобы ничего не выпало по дороге.

Оставалось лишь запрячь ослика. Я подошёл к нему с уздечкой в руках, но ослик, до этого спокойно стоявший рядом с Петрухой, вдруг навострил уши и сделал шаг назад, недоверчиво косясь на меня тёмным глазом. Я сделал ещё шаг — он отступил ещё. Я протянул руку, пытаясь погладить его по шее — он фыркнул и отвернул голову.

— Ну же, хороший, — сказал я, стараясь говорить спокойно и доброжелательно. — Давай знакомиться. Я тебя не обижу.

Ослик, казалось, сомневался. Он переступил с ноги на ногу, пошевелил ушами и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, словно решая, достоин ли я его доверия. Я чувствовал себя немного глупо: взрослый мужик, бывший инженер, нынешний кузнец и артефактор, не может справиться с обычным ослом. Но тут вмешался Сергей.

Людоволк, до этого спокойно сидевший в сторонке и наблюдавший за нашими манипуляциями с философским спокойствием, поднялся и неспешно, вразвалочку, подошёл к ослику. Тот немедленно переключил внимание на него: уши встали торчком, ноздри раздулись, втягивая запах. Сергей не делал резких движений, не пытался схватить осла или накинуть на него упряжь. Он просто подошёл и встал рядом, спокойно глядя на животное своими янтарными глазами, в глубине которых плясали медные искорки. Ослик и людоволк смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Затем ослик, издав негромкое фырканье, шагнул к Сергею и ткнулся носом ему в плечо: почти так же, как недавно ткнулся в меня, но гораздо более уверенно и доверчиво.

— Ну надо же, — пробормотал я, удивлённо качая головой. — Видать, чует родственную душу.

Сергей, ничего не ответив, взял уздечку, которую я протянул ему, и аккуратно, почти нежно, накинул её на голову ослика. Тот стоял смирно, даже не дёрнувшись. Затем Сергей, всё так же методично и спокойно, помог мне закрепить упряжь, и через несколько минут ослик уже стоял, запряжённый в телегу, и смирно ждал, пока мы закончим последние приготовления.

— Похоже, у тебя появился друг, — заметила Аня, поглаживая ослика по шее.

Тот благосклонно принял ласку и даже чуть прикрыл глаза от удовольствия.

— Как мы его назовём?

— Пусть Сергей решает, — предложил я, улыбаясь. — Раз уж они так поладили.

Но Сергей, услышав своё имя, лишь фыркнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что вопросы именования — это сугубо человеческая блажь, а он, как существо высшего порядка, в такие глупости не ввязывается. Я рассмеялся, хлопнул ослика по крупу и взял поводья в руки.

— Тогда просто Ослик, — сказал я. — По крайней мере, пока не придумаем что-нибудь получше.

Небо на западе окрасилось в густой пурпур, переходящий в тёмно-синий на востоке. На небесной тверди, одна за другой, начинали загораться голубые звёзды — те самые, что, по легендам, были душами древних героев, наблюдающих за миром с небес, а по другим частицами погибшего Солнца и Луны (Брата и Сестры), что когда-то правили на небе. Впереди нас ждала долгая часовая дорога через ночные поля, но теперь, уже с новым помощником.