День выдался на удивление тёплым для конца осени: лёгкий ветерок, гулявший между деревьями, скорее ласкал, чем холодил. Я стоял во дворе, задрав голову к небу и наблюдая, как плотники ловко орудуют молотками на стропилах новой мастерской. Дело спорилось: каркас крыши уже обрёл законченные очертания, и теперь Тимоха со своими ребятами настилали обрешётку, готовя основание для кровельного материала. Стук молотков разносился по всему хутору размеренным, почти музыкальным ритмом (тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук), и я на мгновение поймал себя на мысли, что этот звук действует на меня успокаивающе. Наверное, так и должно быть с кузнецом: стук металла о металл или дерево становится чем-то вроде колыбельной для души.

Впрочем, стоять без дела и просто смотреть, как работают другие, было не в моём характере. Мысль, которая уже несколько дней вертелась у меня в голове, сегодня окончательно созрела и требовала воплощения. Ослик. Нам нужен был ослик. После того памятного похода за орихалковой рудой, когда мы вчетвером тащили на своих спинах по тридцать-шестьдесят килограммов и едва доползли до дома к ночи, я твёрдо решил, что подобное издевательство над собственным организмом больше не повторится. Тележка и тягловая скотина — вот что было необходимо нашему растущему хозяйству как воздух. Буря, наша кобыла, прекрасно справлялась с повозкой на относительно ровных дорогах, но для лесных троп, каменистых осыпей и узких пещерных лазов требовалось что-то более компактное, неприхотливое и выносливое. Что-то, что не запнется об корягу, пролезет по узким лесным тропам и не потребует отборного овса три раза в день.

— Аня! Сергей! — крикнул я, отворачиваясь от стройки. — Собирайтесь, едем за покупками!

Аня выглянула из дома, вытирая руки о передник. Её светло-русые волосы, как обычно, были собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непослушных прядей уже выбились и обрамляли лицо мягкими завитками. На левой щеке у неё красовалось небольшое мучное пятно: видимо, как раз учила и помогала Скарлетт с выпечкой. Услышав про покупки, она оживилась: Аня вообще любила выбираться с хутора, особенно когда поездка сулила что-то новое и полезное для хозяйства. Сергей, который до этого дремал в тени старой яблони, приоткрыл один глаз, зевнул и неспешно поднялся, всем своим видом показывая, что он, как всегда, готов сопровождать нас куда угодно, хоть в саму Бездну.

Через полчаса мы уже катили по лесной дороге в сторону Аргониса. Буря бежала резво, явно радуясь возможности размять ноги после нескольких дней относительного безделья. Повозка привычно поскрипывала на ухабах, а я, сидя на облучке, размышлял вслух:

— К Макару Трофимовичу скоро прибудем. У него на ферме как раз должны быть ослики: я ещё в прошлый раз приметил пару голов, когда мы свиней покупали. Помните? Там загон был слева от свинарника, как раз за курятником.

Сергей, сидевший позади, издал одобрительное ворчание. Людоволк вообще не любил лишних слов, но в его ворчании я уже научился различать десятки оттенков: это было явно ворчание-согласие. Аня, устроившаяся рядом со мной на облучке, поправила корзинку с гостинцами, которую мы взяли с собой, отправляясь к Макару: неудобно же являться в дом с пустыми руками, особенно к людям, которые уже стали почти что друзьями.

— Может, и тележку с сумками заодно присмотрим? — предложила она, щурясь от дневных лучей. — У ослика-то своя упряжь должна быть, не с лошадиной же на него переделывать.

— Обязательно, — кивнул я. — Без тележки он нам только половину пользы принесёт. Я слышал, на сельском рынке у западных стен как раз продают всякую скотинную амуницию. Заедем после фермы, время ещё будет.

Дорога до фермы Макара Трофимовича заняла около часа. Мы миновали уже знакомый поворот у старого дуба с расщеплённой молнией верхушкой, проехали вдоль поля, где сейчас колосилась озимая рожь, и вскоре увидели знакомый плетень, за которым раскинулось хозяйство старого фермера. Ранчо Макара было одним из тех мест, где всё дышало основательностью и порядком: крепкий дом из потемневших от времени брёвен, просторный скотный двор, добротные сараи и амбары, крытые новой соломой, и неизменный петух на заборе: тот самый, наглый рыжий горлопан, который в прошлый раз пытался атаковать мои сапоги. Сегодня он, впрочем, ограничился лишь подозрительным взглядом и демонстративным кукареканьем.

«Неужели это всё из-за того, что я тоже рыжий?» — подумалось мне.

Не успела наша повозка остановиться у ворот, как навстречу нам уже высыпала целая процессия. Впереди, как и в прошлый раз, бежала детвора: трое младших ребятишек Макара, босоногих, чумазых и невероятно громких. За ними, вытирая руки о фартук, вышла его жена, Марфа Тимофеевна — дородная, румяная женщина с добрым, располагающим к себе лицом и таким количеством веснушек на щеках, что они сливались в сплошное золотистое облако. Следом показался и сам хозяин — Макар Трофимович, коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом, седыми висками и вечным прищуром глаз, который бывает у тех, кто всю жизнь провёл под открытым небом. За его спиной маячил старший сын, Петруха — крепкий парень лет двадцати, унаследовавший от отца широкую кость и неторопливую, основательную манеру двигаться.

— Яр! Аня! — Макар приветственно вскинул руку, и его лицо расплылось в широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались глубокие лучики-морщинки. — Вот так гости! Марфа только что вас вспоминала. А вы — вот они, лёгкие на помине!

Он подошёл к повозке и по-свойски пожал мне руку: крепко, но без показного усердия, как пожимают руку старому знакомому, которого уважают, но уже не считают чужим человеком. Марфа Тимофеевна тем временем уже обнимала Аню за плечи, приговаривая что-то о том, какая та бледненькая и не пора ли ей снова отведать домашней сметанки, а детвора, обступив Сергея, с восторженным визгом разглядывала людоволка. Сергей, надо отдать ему должное, держался с истинно звериным достоинством: сидел неподвижно, позволяя ребятне трогать свою серую шерсть (самые смелые уже гладили его по загривку), и только уши его слегка подрагивали, выдавая некоторую неловкость от столь пристального внимания.

— Ну, хватит, хватит! — прикрикнула на детей Марфа. — Дайте гостям продохнуть! Марш по своим делам, потом наобнимаетесь!

Дети нехотя, но без особого разочарования разбежались кто куда — видимо, у них и без нас хватало важных занятий: кормить кур, гонять гусей или искать лягушек в пруду за огородом. Марфа тем временем уже тянула нас к дому.

— Идёмте, идёмте! Чай как раз поспел, самовар с утра пыхтит! А у меня и баранки свежие — утром пекла, ещё тёплые небось!

Дом Макара внутри был таким же основательным и уютным, как и снаружи. Большая горница, служившая одновременно кухней и гостиной (прямо как у нас, только ещё больше и просторнее), была выдержана в тёплых, янтарных тонах: стены из гладко отёсанных брёвен, почерневших от времени и печного дыма, потолочные балки с развешанными на них пучками сушёных трав, широкий дубовый стол в центре, за которым могло бы уместиться человек двенадцать. В углу, на особой подставке, стоял старый ткацкий станок Марфы: сейчас, правда, зачехлённый, потому что дневная работа была уже закончена. У дальней стены возвышалась большая печь, облицованная изразцами с незамысловатым растительным узором: голубые васильки и красные маки на белом фоне. От печи шло ровное, сухое тепло, и весь дом был пропитан запахами, от которых у меня немедленно засосало под ложечкой: свежий хлеб, печёные яблоки с корицей, сушёные травы и что-то ещё, неуловимо домашнее, чему я не знал названия, но что сразу напоминало о детстве.

Нас усадили за стол. Марфа, хлопоча вокруг, выставила пузатый медный самовар, начищенный до такого блеска, что в его боку можно было видеть собственное отражение, и большое блюдо с баранками: румяными, поджаристыми, обсыпанными крупной солью и тмином. Рядом появилась плошка с густой сметаной, горшочек мёда и тарелка с ломтями домашнего сыра. Чай Марфа заваривала сама: с мятой, смородиновым листом и какой-то своей, секретной травкой, от которой напиток приобретал тонкий, чуть пряный аромат.

Первые несколько минут прошли в традиционном (на сей раз полноценном) знакомстве и обмене новостями. Макар удивился узнав, что у меня есть своя кузня и я уже настоящий признанный мастер в свои юные годы, расспрашивал о житье-бытье на хуторе, о том, как продвигается строительство новой мастерской, и я отвечал подробно, не скрывая ни успехов, ни мелких трудностей. В один момент Макар оживился и, хитро прищурившись, спросил:

— А что, Яр, как там наши Чёрные Лохмачи поживают? Прижились? Не болеют?

Я вспомнил пару юных поросят, которых мы купили у него в прошлый раз: двух крепких, угольно-чёрных подсвинков с невероятно густой, почти медвежьей щетиной (самку и самца). Я усмехнулся, вспомнив, как эти двое на днях устроили форменный переполох в свинарнике, опрокинув корыто с пойлом и с визгом гоняясь друг за другом по загону, пока Скарлетт, красная от возмущения, пыталась навести порядок с помощью метлы и отборных хобгоблинских ругательств.

«И где только она успела всему этому набраться? Дети…»

— Отлично поживают, Макар Трофимович, — ответил я, отхлёбывая чай. — Растут как на дрожжах. Хавают в три горла, спят вповалку, на днях корыто перевернули. Скарлетт, наша юная помощница, их чуть метлой не отходила, а так: хорошие свиньи, справные. К новому дому привыкли быстро.

Макар удовлетворённо кивнул, поглаживая усы, а Петруха, сидевший рядом с отцом, ухмыльнулся в кружку.

Пока мы говорили о делах, Аня, как и положено воспитанной девушке, не встревала в мужской разговор, а тихонько беседовала с Марфой. Я краем уха слышал, как она расспрашивает хозяйку о рецепте тех самых баранок, что стояли на столе, и Марфа, явно польщённая интересом, охотно делилась секретами:

— Главное, девонька, тесто на опаре ставить, да не на простой, а на сливочной, — наставляла она, оживлённо жестикулируя. — И тмин не жалеть, тмин тут всему голова. А соль — крупную, морскую, не эту мелочь, что в лавке продают. Я у Ганса-торговца беру, он с севера привозит, с самого Солёного Архипелага. Дороговато, конечно, но оно того стоит, уж поверь моему слову…

Аня слушала, кивая, и в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она узнавала что-то новое, что можно будет применить в нашем хозяйстве. Я мысленно усмехнулся: можно было не сомневаться, что через неделю-другую у нас на столе появятся точно такие же баранки, а может, и ещё лучше.

Наконец, когда чай был выпит, а баранки почти полностью исчезли с блюда, я решил, что пора переходить к делу, ради которого мы, собственно, и приехали.

— Макар Трофимович, — начал я, отставляя кружку. — У нас к вам, собственно, дело есть. Мы тут не просто так заехали, чаи гонять. Нужен нам ослик.

— Ослик? — Макар удивлённо поднял бровь, но тут же понимающе кивнул. — А, ну да, ну да. Хозяйство-то у вас растёт, небось уже и грузы возить надо?

— Именно, — подтвердил я. — У нас недавно случай был: ходили в лес за всяким, вчетвером тащили на себе, еле доползли до дома. А ведь это не последний такой поход, сам понимаешь. Лошадь с телегой по лесным тропам не везде пройдёт, а ослик — самое то. Он и компактный, и выносливый, и неприхотливый. Нам бы такого, чтобы молодой, здоровый, крепкий. Чтобы тяжести таскал через лес и не жаловался.

— И в пещеры чтобы не боялся заходить, — добавила Аня, которая уже закончила разговор с Марфой и теперь внимательно слушала нашу беседу.

Макар задумчиво пожевал губу, потом переглянулся с Петрухой и хлопнул ладонью по столу.

— Ну, это мы мигом! Петруха.

Петруха понимающе кивнул отцу и поднялся со скамьи: неспешно, с той основательной неторопливостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к ежедневной работе с животными и знающего, что спешка в таких делах только вредит. Он был чуть выше отца, но такой же кряжистый и ширококостный, с руками, которые казались слишком большими для его возраста: ладони, как две небольшие лопаты, с въевшейся в складки кожи тёмной пыльцой (не то от земли, не то от зерна), и пальцами, способными без труда пережать упрямую вожжу или удержать брыкающегося жеребёнка. Одет Петруха был по-простому, по-деревенски: холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, открывавшая жилистые предплечья с выцветшими волосками, простые штаны из грубой некрашеной шерсти, заправленные в стоптанные сапоги, и неизменный поясной ремень с медной пряжкой, на котором висел небольшой нож в кожаных ножнах.

— Ну, пойдёмте, — прогудел он низким, чуть сипловатым голосом. — Я вам таких осликов покажу…