Дождавшись пока металл остынет, я положил ладони на ещё тёплый перстень (алый металл, казалось, дышал под пальцами, словно живое существо, которое я только что усмирил, но не до конца приручил) и закрыл глаза.

Я призвал свой дар.

Сила потекла из меня в перстень: спокойно, размеренно, словно я заливал воду в узкое горлышко бутылки, контролируя каждую каплю. Я чувствовал, как моя магия проникает в структуру металла, в его самую суть, и там, в глубине, я снова услышал шёпот.

Но теперь он был иным.

Не давящим, не путающим мысли и сводящим с ума, а тихим, почти интимным, словно кто-то сидел у самого моего уха и нашёптывал слова на языке, которого я не знал, но каким-то образом отдаленно понимал. Шёпот был похож на шорох осенних листьев, на звук песка, пересыпающегося в песочных часах, на эхо далёкого водопада, доносящееся из глубины пещеры. Он не пытался меня атаковать, не пытался проникнуть в мой разум силой, а скорее приглашал, манил, как манит путника далёкий огонёк в ночи, обещая тепло и уют, но не гарантируя безопасности.

И я, движимый любопытством, ментально шагнул в этот шёпот.

Мир вокруг меня исчез. Кузня, наковальня, Гракх и Ург Варг, стоявшие у дверей, Скарлетт, застывшая с тревогой в глазах, — всё это растворилось, словно рисунок мелом на доске, который стёрли мокрой тряпкой. Вместо этого я оказался в том самом пространстве пурпурно-ало-розовой туманности, которое едва не поглотило меня в первый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был здесь беспомощным зрителем, запертым в собственном кошмаре, неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью. Меня тащило сквозь этот туман, как щепку в водовороте, и я не мог ни сопротивляться, ни управлять движением, ни даже понять, где верх, а где низ. Сейчас же я стоял (или, скорее, парил), но стоял твёрдо, ощущая под ногами невидимую опору, и туман вокруг меня был не враждебным, а скорее нейтральным, как чистая страница книги, ожидающая, пока автор напишет на ней первые строки.

Я огляделся.

Пространство было огромным, бескрайним, и в то же время я чувствовал его границы: не физические, не стены или края, а некие ментальные пределы, за которыми начиналось что-то другое. Туман клубился вокруг меня, переливаясь оттенками пурпурного, розового, сиреневого, фиалкового, и в этих переливах мне чудились какие-то образы: то ли лица, то ли пейзажи, то ли фрагменты воспоминаний, которые мне не принадлежали. Я чувствовал, что это пространство связано с орихалковым перстнем, с самой его сутью, но также я ощущал невидимую нить, тянущуюся куда-то вдаль, в глубину, туда, где туман становился гуще и темнее, приобретая оттенок запёкшейся крови. Там, в этой глубине, было что-то ещё: нечто гораздо более древнее, более масштабное, более могущественное, чем этот маленький кусочек орихалка, который я переплавил в своей печи. Я не мог разглядеть это нечто, не мог даже представить его форму или размеры, но я чувствовал его присутствие, как чувствуешь присутствие огромного зверя в тёмной пещере, даже если не видишь его глаз и не слышишь его дыхания. Оно спало (или, по крайней мере, пребывало в каком-то состоянии, похожем на сон), но я знал, что если его/их разбудить, то последствия будут катастрофическими.

И тут я начал отдалённо понимать, нащупывать суть.

Понимание пришло не как озарение, не как вспышка молнии, озаряющая тёмную комнату, а скорее, как медленный рассвет, когда первые лучи солнца, постепенно разгоняют ночной мрак, и ты начинаешь различать очертания предметов, которые раньше казались бесформенными тенями. У орихалка действительно была воля: не разум в человеческом понимании, не сознание, не эго, а некая примитивная, инстинктивная сила, похожая на волю растения, которое тянется к свету, или на волю реки, которая прокладывает себе путь к морю. Эта воля была искажённой, фрагментированной, лишённой чёткой цели или направления, но она существовала, и она была сильной. Орихалку не нравилось, когда его добывали из земли, вырывали из привычной среды, уносили куда-то, плавили, перековывали, превращали в нечто иное. Он сопротивлялся не из злобы, не из ненависти, а из чистого инстинкта самосохранения, как сопротивляется дикий зверь, которого загнали в угол. И когда я в первый раз попытался применить к нему свой дар, когда я соприкоснулся своей душой с этой примитивной, инстинктивной волей, произошло столкновение, и орихалк атаковал меня в ответ, пытаясь защититься, пытаясь отбросить чужака, вторгшегося в его суть и нечаянно связав мой разум с чем-то опасным.

Но теперь всё было иначе. Теперь у меня была хорошая защита: пять единиц ментального барьера, усиленные моими новыми артефактами и новым уровнем понимания. Воля орихалка, которая в прошлый раз казалась мне ураганом, теперь ощущалась как лёгкий ветерок, неспособный причинить вред. Я мог спокойно находиться в этом пространстве, изучать его, понимать его природу, и чем дольше я здесь находился, тем яснее становилась картина. Я даже, кажется, начал различать что-то вроде структуры: не физической, а скорее ментальной, как архитектуру сна, которую можно менять усилием воли, если осознаёшь, что спишь.

Также я почувствовал некое беспокойство снаружи, потом ненадолго частично вынырнул из него, не открывая глаз, поднял руку в успокаивающем/останавливающем жесте, что, мол, «со мной всё нормально» и вернулся в этот мир алых грёз.

И ещё я осмыслил кое-что важное. В прошлый раз, когда я столкнулся с орихалком и едва не сошёл с ума, я не просто вторгся в его суть: я разбудил что-то. Тот самый глаз, который я видел в своём кошмаре, не был галлюцинацией или порождением моего воспалённого разума. Это было нечто реальное, нечто, что дремало где-то в глубине орихалка, или, скорее, в том самом древнем и масштабном нечто, с которым орихалк был связан невидимой нитью. И я, сам того не желая, потревожил этот сон. Глаз приоткрылся совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого хватило, чтобы едва не уничтожить мой рассудок (бронзовый венец принял на себя весь тот краткий удар). Сейчас я чувствовал, что глаз снова закрылся, снова погрузился в дремоту, но он всё ещё был там, в глубине, и он был опасен. А ещё и то, что он там, далеко за узким «мостом», был далеко не единственным обитателем.

Однако сейчас было не время размышлять о древних тайнах орихалка. Я был здесь не для того, чтобы изучать метафизику этого странного металла, а для того, чтобы завершить зачарование. Я был внутри ментального/магического/духовного пространства перстня, и мне нужно было навести здесь порядок: превратить хаотичный, бесформенный туман в нечто структурированное, упорядоченное, подчинённое моей воле. Я вспомнил, как Григорий когда-то учил меня работать с железом: «Металл, парень, он как дикий конь. Если ты просто сядешь на него и будешь дёргать за поводья, он тебя сбросит и растопчет. Но если ты покажешь ему, кто хозяин, если ты направишь его силу в нужное русло, он понесёт тебя куда угодно». С орихалком, похоже, работал тот же принцип, только вместо мускулов здесь требовалась воля.

Я поднял руку (или, скорее, подумал о том, что поднимаю руку, потому что в этом пространстве не было физического тела, были только мысли и намерения) и махнул ею. Туман вокруг меня дрогнул. Я сосредоточился, представил то, что хотел создать, вложил в этот образ всю свою волю, всё своё понимание того, чем должен быть этот перстень, и туман начал меняться. Он не просто расступился или сгустился, нет: он начал обретать форму, структуру, материальность, словно я был архитектором, который проектирует здание, а туман был послушным строительным материалом, готовым принять любую форму по моему желанию.

Первыми возникли стены. Они вырастали из тумана, как сталактиты из пола пещеры: массивные, монолитные, серые, с едва заметными алыми прожилками, которые пульсировали, словно вены, наполненные кровью. Это были не просто стены: я сделал их железобетонными, потому что именно этот материал ассоциировался у меня с надёжностью, с защитой, с чем-то, что невозможно так просто пробить. Прожилки орихалка в них были не случайным украшением, а частью структуры, как арматура или раствор внутри и между бетонных блоков, и я знал, что они будут проводить магическую энергию, распределяя её равномерно по всему пространству.

Затем появились колонны: четыре массивных столба, поднявшихся из пола по углам помещения, которое я создавал. Каждая колонна была покрыта барельефами: могучие деревья с переплетёнными корнями и раскидистыми кронами, в ветвях которых прятались какие-то мелкие существа — не то птицы, не то белки, не то что-то совсем уж фантастическое, вроде крошечных драконов. Стволы деревьев были изрезаны замысловатым орнаментом в виде лабиринта (того самого лабиринта, который я выгравировал на перстне), и этот орнамент, казалось, двигался, перетекал с места на место, как живой, стоило только отвести взгляд. Я знал, что этот лабиринт был не просто украшением: он символизировал сложность познания, путь, который должен пройти разум, чтобы достичь истины, и он будет помогать владельцу перстня в интеллектуальных изысканиях, направляя его мысли по правильному пути, как нить Ариадны выводит из лабиринта Минотавра.

В центре зала, который я создавал, возник алтарь — массивный каменный блок, похожий на те алтари, которые я видел в храмах Аргониса, но без религиозной символики. На алтаре лежала книга: не настоящая, конечно, а её ментальная проекция, символ знания, мудрости, интеллекта. Книга была каменной, с вырезанными на обложке письменами на незнакомом языке, но я знал, что любой, кто откроет эту книгу, сможет прочесть её содержимое, потому что она подстраивалась под разум читателя. Вокруг книги я создал свечи — одинадцать штук, по числу стихий, которые я знал: жар, вода, земля, воздух, хлад и остальные (теоретические). Их пламя горело ровно, не колеблясь.

А над книгой, прямо в воздухе, я создал филина. Не живого, конечно, а статую — но такую реалистичную, что, казалось, он сейчас моргнёт и повернёт голову. Филин был крупным, с размахом крыльев почти в локоть, и каждое его перо было выточено с невероятной детализацией, словно над ним работал лучший резчик по кости во всём Королевстве Серебряных Шпилей. Его глаза были умными, проницательными, с тем самым выражением, которое бывает у старых профессоров, повидавших столько студентов, что их уже ничем не удивить. На голове у филина сидела конфедератка (маленькая академическая шапочка с кисточкой), и это добавляло ему сходства с университетским преподавателем. А в центре лба, прямо между двумя настоящими глазами, у филина был третий глаз — небольшой аметист, который я вставил в перстень при отливке, и этот глаз был слегка прикрыт, словно филин дремал, но в любой момент мог проснуться и посмотреть на мир с удвоенной зоркостью.

Я окинул взглядом созданное мной пространство. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это было не просто декорацией, а функциональной структурой, ментальным каркасом, который будет удерживать магию перстня в стабильном состоянии и направлять её на усиление интеллекта владельца. Я чувствовал, как невидимая нить, тянущаяся в «глубину», стала тоньше, слабее, словно я изолировал перстень от того древнего нечто, с которым он был связан, и теперь эта связь больше не представляла угрозы. И даже наоборот, чтобы вновь проложить эту стезю, мне бы понадобилось затратить гораздо больше сил, нежели на создание этого духовного железобетонного помещения.

Я сделал глубокий вдох (хотя в этом пространстве не было воздуха, но привычка оказалась сильнее реальности) и щёлкнул пальцами. Звук щелчка эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен и колонн, и в тот же миг мир вокруг меня начал растворяться. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это поблекло, потеряло чёткость очертаний, словно рисунок, смываемый водой, и через секунду я снова оказался в своей кузне, стоящим перед наковальней, на которой лежал алый орихалковый перстень с аметистом.

Я открыл глаза. В кузне было тихо, только угли в печи едва слышно потрескивали, остывая после того, как я вытащил из них тигель. Гракх и Ург Варг всё ещё стояли у дверей, но теперь они смотрели на меня не с тревогой, а с любопытством. Скарлетт сделала шаг вперёд, но остановилась, увидев, что я улыбаюсь.

— Получилось, — промолвил я, глядя прямо в её рубиновые глаза.

Орихалковый Перстень с Аметистом (Интеллект)