Что именно произошло со мной в тот момент, когда я пытался зачаровать орихалковый перстень, мне было совершенно непонятно. Единственное, в чём я был абсолютно уверен, так это в том, что перстень остался незачарованным: моя попытка наложить на него руны провалилась с треском, не оставив после себя ничего, кроме липкого, неприятного ощущения в затылке, словно туда кто-то вонзил длинную, холодную иглу и медленно прокручивал её, разрывая ткани мозга. Доказательством этому служил не только мой собственный опыт (эти провалы в сознании, галлюцинации, чувство полной потери контроля над собственным телом), но и вполне материальное, осязаемое свидетельство: мой бронзовый венец с раухтопазом, который я надевал именно для того, чтобы защитить свой разум от любых ментальных воздействий, не справился со своей задачей.

Я снял его с головы, всё ещё ощущая остаточную дрожь в пальцах, и поднёс к лицу, чтобы рассмотреть получше. Дымчатый кварц, тот самый крупный, округлый камень, что был закреплён в центре обруча прямо над моим лбом, был расколот: он треснул, и трещина шла по всей его поверхности, от верхнего края до самого основания, словно кто-то ударил по нему молотком или, что вернее, как если бы через него пропустили чудовищный разряд энергии, который камень просто не смог выдержать. Края трещины были неровными, острыми, и внутри, в глубине камня, я различил множество мелких, паутинообразных разветвлений, что расходились от основного разлома, словно корни старого дерева, вгрызающиеся в землю. Камень потемнел, его изначальный дымчато-серый оттенок стал ещё более мутным, почти чёрным, словно внутри него выгорела вся та защитная сила, которую я когда-то в него вложил.

Я осторожно, почти нежно, провёл большим пальцем по трещине, чувствуя, как под подушечкой пальца цепляются острые осколки, и поморщился. Венец был испорчен. Использовать его дальше не имело никакого смысла. Я вздохнул, отложил испорченный обруч в сторону, на верстак и повернулся к Скарлетт, которая всё это время стояла рядом, не сводя с меня своих больших, красных глаз, полных тревоги и испуга. Она выглядела так, словно всё ещё не могла поверить, что я очнулся и снова с ней разговариваю, а не барахтаюсь в каком-то безумном видении, выкрикивая непонятные слова и хватаясь за пустоту.

— Скарлетт, принеси мне, пожалуйста, свежей воды, — попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у меня всё ещё всё дрожало и переворачивалось. — Побольше, если можно. В кувшине.

Она кивнула так резво, что её тёмные волосы подпрыгнули и рассыпались по лбу, и тут же бросилась бегом к выходу из кузни, её босые ноги зашлёпали по каменному полу, и через мгновение она уже скрылась за дверью, оставив после себя только лёгкий сквозняк и запах свежего хлеба, который она, видимо, пекла сегодня днем вместе с Аней. Я остался с Гракхом и Ург Варгом, которые продолжали стоять чуть поодаль, у печи, наблюдая за мной с выражением настороженного любопытства на своих разношёрстных физиономиях. Гракх, мой зеленокожий ящер-подмастерье, беспокойно шоркал хвостом по полу. Ург Варг, полуорк, стоял рядом с ним, скрестив мускулистые руки на широкой груди, и его маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно следили за каждым моим движением.

Пока Скарлетт бегала за водой, я решил не терять времени даром и достал из кармана своего кожаного фартука небольшой деревянный флакон с зельем восстановления маны. Это было слабое голубое зелье, но сейчас мне этого было достаточно. Я выдернул деревянную пробку, поднёс флакон к губам и залпом выпил всю жидкость внутри: она была холодной, слегка горьковатой на вкус, с привкусом мяты и ещё чего-то травянистого, что я не мог точно определить. Мана, та самая внутренняя энергия, которую я использовал для своих заклинаний и зачарований, начала восстанавливаться, медленно, по капле, заполняя собой мои внутренние резервы. Этого было мало, но хотя бы я снова мог думать и действовать, а не просто стоять на месте, пытаясь совладать с остаточным головокружением.

Мне ещё предстояло разобраться в том, что вообще со мной произошло: что это было за видение, откуда взялся этот пурпурно-розовый туман, этот огромный глаз, что смотрел на меня из пустоты, и почему орихалковый перстень так сопротивлялся любым попыткам его зачаровать. Но для начала мне нужно было обезопасить себя. Я подошёл к верстаку, осторожно взял тот самый злополучный перстень (алый, тяжёлый, с огненным опалом, что всё ещё тускло мерцал в своём гнезде, словно внутри него тлели угольки). Взял я его не руками, вместо этого я взял щипцы, зажал перстень между их железными губками и отнёс его в дальний угол мастерской, к небольшому деревянному ящику. Я аккуратно положил перстень внутрь, закрыл крышку и запер её на железный засов. Пусть пока полежит там.

Покончив с этим, я вернулся к печи и занялся изготовлением нового венца: на этот раз я решил не экономить и сделать его из серебра, а не из бронзы, и вставить в него не один, а сразу три дымчатых кварца-раухтопаза, чтобы усилить защиту втройне. Я взял небольшой слиток серебра из моих запасов (он был размером с кулак, тяжёлый, холодный, с матовой поверхностью, на которой ещё виднелись следы от литейной формы) и положил его на ладонь. Закрыв глаза и взяв в руки свой «Кузнечный Жезл», я сосредоточился, вызвав внутри себя магию огня, и направил её в слиток. Серебро начало нагреваться: сначала оно просто потеплело, затем стало горячим, почти обжигающим, и наконец заструилось, превращаясь в жидкий, текучий металл, который повиновался малейшему движению моей воли. Я не стал использовать печь или тигель: зачем, если я мог просто держать расплавленное серебро в воздухе, формируя его своей магией, словно глину. Это был один из тех моментов, которыми я особенно гордился: способность ковать металл без молота и наковальни, используя только собственную ману и воображение. Я вытянул серебро в тонкий, ровный обруч, достаточно широкий, чтобы плотно обхватить мою голову, и достаточно прочный, чтобы выдержать вес трёх камней. Затем я взял три дымчатых кварца (каждый размером с крупную вишню, одинаковой формы, с ровной, гладкой огранкой) и закрепил их в обруче: один спереди, прямо над переносицей, и два по бокам. Металл обхватил камни, словно живой, образовав вокруг них изящные, тонкие лапки-держатели, и застыл, превращаясь обратно в твёрдое серебро.

Весь этот процесс занял у меня минут пять, не больше. Когда венец был готов, я ещё раз провёл по нему рукой, проверяя, насколько ровно всё получилось, и, удовлетворённый результатом, приложил к нему ладони, активируя свой дар. И через несколько мгновений венец был готов: серебряный венец с тремя дымчатыми кварцами, ментальная защита владельца «+3». Отлично. Я отложил венец в сторону и тут же принялся за следующий артефакт: золотой перстень с аметистом, на интеллект. Процесс был точно таким же: расплавить золото, сформировать кольцо, вставить камень, зачаровать. Аметист я выбрал крупный, почти с ноготь большого пальца, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и огранил его в форме овала. Перстень получился массивным, тяжёлым. Ещё через пару минут и перстень был готов: золотой перстень с аметистом, интеллект владельца «+3».

Но и этого мне показалось мало. Я чувствовал, что те защиты, которые у меня уже были, всё ещё могли оказаться недостаточными, если то, с чем я столкнулся в орихалковом перстне, решит снова атаковать меня. Поэтому я решил сделать ещё пару артефактов: на этот раз заколки для волос, серебряные, каждая с маленьким дымчатым кварцем на конце, каждая зачарованная на «+1 к ментальной защите владельца». Заколки были небольшими, тонкими, похожими на длинные шпильки, и я огранил для них два совсем крошечных кварца, каждый размером с горошину. Процесс изготовления занял ещё минут пять, и когда я закончил, передо мной на верстаке лежали две изящные серебряные заколки, каждая из которых тускло светилась изнутри едва заметным сероватым светом, исходящим от камней.

Пока я занимался всем этим (ковал, зачаровывал, примерял на себя готовые артефакты), я также попросил Гракха и Ург Варга как следует разжечь печь. Мне предстояла ещё одна попытка зачарования орихалкового перстня.

Я отпил из чаши прохладно воды, что принесла мне моя помощница и затем взял со стола первый из новых артефактов — серебряный венец с тремя раухтопазами. Металл был ещё тёплым, почти горячим от недавней работы. Я надел венец, и он лёг мне на лоб плотно, почти весомо. Я провёл ладонью по серебру, проверяя посадку, и убедился, что венец сидит так, как и задумывалось: крепко, но не давит, не мешает, не сползает.

Затем я взял со стола золотой перстень с аметистом. Камень в нём был крупным, винного оттенка, почти чёрным в глубине, и когда я надел перстень на средний палец правой руки, то почувствовал, как сознание стало чуть острее, словно кто-то провёл по краю моего разума мягкой тканью, убрав пыль и наслоения усталости. Я сжал кулак и разжал, привыкая к весу, довольно непривычно иметь на одном пальце целых два перстня. По ощущениям это также накладывало на бонусы определенный штраф.

Следом пошли две серебряные заколки с маленькими дымчатыми кварцами на концах. Я собрал волосы на затылке в небольшой узел и воткнул в него обе заколки, одну за другой, чувствуя, как тонкие металлические стержни проходят сквозь пряди и фиксируют причёску. Заколки были лёгкими, почти невесомыми, но я знал, что каждая из них давала мне плюс один к ментальной защите, и вместе с венцом это складывалось в солидный щит. Пять единиц защиты, не учитывая понижающий коэффициент действия одинаковых артефактов. Но все равно, этого должно хватить.

Я взглянул на себя в маленькое медное зеркальце, что висело на стене кузни рядом с верстаком. Венец на лбу, заколки в волосах, перстни на пальцах.

Я повернулся к полке, на которой стояли мои селенитовые батареи, подсоединенные в общую медную проволочную сеть. Батареи были почти разряжены после того, как я в последний раз заряжал свою кольчугу, но в каждой из них ещё оставались остатки маны, может быть, по сотне-полторы единиц в каждой, кроме того, ветряк снаружи и на крыше все это время продолжали работать. Я положил свою ладонь на ближайшую батарею и закрыл глаза, сосредоточившись. Я потянул ману из селенита, чувствуя, как она медленно, вязко перетекает в меня, наполняя внутренние резервы моей кольчуги. Когда я закончил, все батареи стояли на своих бронзовых полках, пустые и тусклые, как мёртвые лампы, а моя кольчуга, что всё ещё была надета на мне, гудела внутри от переполняющей её силы. Почти шесть тысяч единиц маны. Это был мой главный козырь.

Теперь оставалось достать сам орихалковый перстень.

Я подошёл к дальнему углу мастерской, где стоял деревянный ящик, в который я спрятал этот проклятый артефакт. Я открыл крышку, и моему взгляду предстал перстень: алый, тяжёлый, с огненным опалом, который даже сейчас, в тени ящика, тускло мерцал, словно внутри него тлели невидимые угли. Я вновь не стал трогать его руками. Вместо этого я взял щипцы (длинные железные щипцы с зазубренными губками) и осторожно зажал перстень между ними. Металл был холодным на ощупь, но я чувствовал, как от него исходит какая-то странная, неприятная вибрация, словно кто-то водил ногтями по стеклу внутри моей головы.

Я поднёс перстень к верстаку и положил его на наковальню. Затем я начал разбирать его своей волей, держа в руках мои артефакты ваяния. Камень выскользнул из оправы и упал на наковальню с тихим стуком. Он был размером с крупный боб, округлый, внутри которого играли алые и оранжевые всполохи, словно замороженное пламя.

Я взял огнеупорный тигель: массивную чашу из серой глины с толстыми стенками, которую я специально изготовил и усилил своим даром для работы с высокими температурами. Тигель стоял рядом с печью, уже подогретый, и я осторожно, всё ещё используя щипцы, положил в него орихалковый перстень. Алый металл лёг на дно тигля с тихим звоном.

— Гракх, Ург Варг, — позвал я, не оборачиваясь. — Отойдите от печи. Подальше. И Скарлетт тоже.

Я услышал, как за моей спиной зашоркали ноги по каменному полу. Гракх недовольно рыкнул, но подчинился. Ург Варг буркнул что-то себе под нос, и его тяжёлые шаги отдалились. Скарлетт молча отошла к дверям, ведущим в лавку, где уже стоял Атль Яш-Ха, наблюдавший за всем этим со своим обычным невозмутимым выражением лица.

— Но оставайтесь рядом, — добавил я, повернув голову. — Наблюдайте за мной. Если что-то пойдёт не так, если я снова начну вести себя странно, кричать, биться в конвульсиях или ещё что странное, вытащите меня отсюда. Силой, если потребуется. Поняли?

Гракх кивнул, его глаза сузились. Ург Варг скрестил руки на груди и тоже кивнул. Скарлетт просто смотрела на меня, и в её взгляде читалась тревога, но она ничего не сказала.

Я повернулся обратно к печи. Взял тигель с орихалковым перстнем внутри и поставил его прямо в центр горящих углей. Жар от печи ударил мне в лицо, и я почувствовал, как пот выступил на лбу, несмотря на наручи, защищающие от жара и огненный меч в ножнах. Я сделал шаг назад и поднял правую руку, в которой держал «Кузнечный Жезл Мк. III». Левой рукой я взялся за рукоять «Молота Ваятеля», который стоял рядом со мной, уперев его в пол.

Я закрыл глаза и призвал свою магию.

Сила хлынула из кольчуги, из перстней, из самого жезла, и я направил её в тигель. Я чувствовал, как огонь в печи разгорается сильнее, как температура внутри неё растёт: сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. Угли засияли ослепительно белым светом, и воздух вокруг печи задрожал, искажая очертания предметов. Я толкнул ещё больше силы в пламя, и температура подскочила ещё выше. Тигель раскалился докрасна, затем добела, и я почувствовал, как внутри него начинает что-то происходить.

И тут я услышал это.

Крик.

Он пронзил мою голову, словно раскалённая игла, вонзившаяся прямо в центр черепа. Но на этот раз крик был другим: слабее, тише, почти жалким. Это был не рёв ярости, который едва не свёл меня сбил меня с толку в первый раз, а скорее писк — протяжный, тонкий, почти детский. Словно кто-то маленький и слабый кричал изо всех сил, но его голос не мог пробиться сквозь толщу воды или стекла.

Я спокойно продолжал лить ману в печь. Если сильно сосредоточиться, то серебряный венец на моём лбу еле заметно гудел, раухтопазы в нём также слегка пульсировали, отражая удары крика, смягчая его, превращая в нечто терпимое. Заколки в моих волосах тоже работали, и новый золотой перстень с аметистом помогал мне сохранять ясность мысли, не позволяя крику затуманить разум.

Писк длился ещё несколько секунд, а затем стих. Я открыл глаза и посмотрел в печь. Тигель светился изнутри, и я видел, как орихалковый металл внутри него начал плавиться. Алый цвет металла стал жидким, текучим, и он медленно растекался по дну тигля, превращаясь в блестящую лужу. Я осторожно, используя магию, чтобы не обжечься, вытащил тигель из печи и поставил его на специальную подставку рядом с наковальней.

Расплавленный орихалк светился изнутри слабым алым светом. Металл был живым или, по крайней мере, он вёл себя так, словно был живым.

Я взял всю ту же форму для отливки перстней — небольшую каменную форму, состоящую из двух половинок, внутри которой был вырезан негатив будущего кольца. Я раскрыл форму, проверил, что всё на месте, и затем аккуратно, используя магию, начал переливать орихалк из тигля в форму. Жидкий металл потёк тонкой струйкой, и я направлял его, контролируя каждое движение.

Когда форма была заполнена почти полностью, я взял со стола аметист — тот самый, который Скарлетт огранила для меня. Камень был размером с крупную горошину, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и его грани были идеально ровными, словно отполированными до зеркального блеска. Я осторожно, используя щипцы, опустил аметист в ещё жидкий орихалк, в самый центр будущего перстня. Металл обхватил камень, потёк вокруг него, образуя оправу, и я быстро закрыл форму, зажав её между двумя половинками.

Орихалк внутри формы начал твердеть почти мгновенно. Я чувствовал, как жар, исходящий от формы, слабеет, как металл остывает, превращаясь обратно в твёрдое вещество. Это было странно: обычно металл остывал медленно, минутами, а то и часами, но орихалк вёл себя иначе. Словно он сам хотел поскорее вернуться в твёрдое состояние, чтобы больше не находиться в этой текучей, беззащитной форме.

Я подождал ещё несколько секунд и затем открыл её. Внутри лежал перстень: алый, ещё раскаленный до красна и пластичный. В центре перстня, в гнезде из орихалка, сидел аметист, и его фиолетовый цвет странно контрастировал с алым металлом, создавая какое-то тревожное, но в то же время завораживающее сочетание.

Я взял щипцы и осторожно вытащил перстень из формы. Он был ещё тёплым, почти горячим, и я положил его на наковальню, чтобы он окончательно остыл. А пока он остывал я выгравировал на нём своей волей разные причудливые орнаменты с рисунками: лабиринт, книги, свечи, пергаменты, фолианты, совы…

Серебряная диадема с тремя раухтопазами